Книга: Записки военного коменданта Берлина
Назад: Будни
Дальше: Профессор Эрих Гюбенер

Война окончена. Тревога остается

Гитлеровская армия разгромлена. Последний гарнизон в логове врага, в Берлине, капитулировал. А солдаты приводили в порядок боевое оружие. Так было всегда в армии: пришел из похода, со стрельбища — чисть оружие. Оно должно быть готово к безотказному действию. В армии знают этот закон издавна, и потом, когда оружие приведено в порядок, начинают заниматься собой.
Сохранить боевую готовность войск, каждого солдата, всех звеньев армии в момент перехода от войны к миру, осознанно совершить этот переход в его сложной взаимосвязи со сложившейся обстановкой на территории врага, когда все вокруг тебе неведомо, тобой еще не познано, еще противостоит тебе, как дальняя солдатская дорога, на которой всякое может быть, ко всему надо быть готовым, — остается одно — бдительно всматриваться в неведомый этот путь, сохранить боевую готовность армии в целом и солдата в отдельности, примечать, что делается вокруг тебя, и в сложной обстановке, в которой мы оказались, находить причинную связь происходящих событий, делать выводы, приводить в стройный порядок и свои мысли, и свои поступки.
Над определением сложившейся после войны обстановки и задач, складывавшихся в непривычной мирной тишине, для солдата, офицера, для всех напряженно работали политотделы, офицерский состав. На совещаниях политорганов, командного состава, которые провели сразу, как только смолкли орудия и рев моторов, анализировали сложившуюся обстановку в войсках, их взаимоотношения с населением, с союзниками, которые стояли перед нами на западном берегу Эльбы, определяли конкретные задачи, обязательные для всех, границы дозволенного и непозволительного.
Над новыми вопросами начинали глубоко задумываться еще на Одере, задолго до окончания войны. Когда войска 61-й армии покидали район Альтдамм и сосредотачивались в районе форсирования Одера перед Бад-Фройенвальде, я встретился с генералом Вержбицким на крутом правом берегу Одера, и тогда, перед последним броском к победе, всматриваясь в дали за Одером южнее Шведта, мы говорили о том, как все сложится потом, когда мы достигнем Эльбы, когда война начнет уходить в историю, как надо будет сохранить равновесие духа солдата-победителя и сохранить, отстоять плоды победы. Генерал Вержбицкий был интересным собеседником, серьезным, вдумчивым командиром. Я помнил его еще с 1943 года, когда он командовал 311-й стрелковой дивизией в 54-й армии на Волховском фронте. В боевой обстановке он отличался острой наблюдательностью и собранностью.
Несколькими днями раньше я направлялся в 12 ГСД полковника Малькова. В одном из поселков солдат ловко разделывал тушу свиньи. Вынул и отложил себе печень. Я спросил его: «Зачем ты это сделал?» Тот помялся и сказал, что «мясо свиньи жирное, а печень в самый раз». «А как же с ротной кухней?» — спросил я солдата. «С кухней? Ну, печенку пожарим, а на ротную кухню можно и не ходить».
На окраине того поселка располагался командный пункт генерал-лейтенанта Г. Халюзина, командира 9 ГСК. Я рассказал ему об этой печенке. Он мне говорит:
— Странная вещь наблюдается — ротные кухни готовят вкусную пищу, а солдаты в ряде подразделений не приходят обедать. Видимо, питаются «подножным кормом». Сам понимаешь, ротная кухня объединяет роту, солдаты должны стремиться к ней, как к источнику жизни, и тогда командиру легко управлять подразделением. А теперь он не знает, где его подчиненные.
— Насколько это массовое явление?
— Нельзя сказать, чтобы было массовое, что никто не ходит, но случаи не единичные.
Говорили мы с генералом об организации последнего броска через Одер, долгожданном конце войны. Халюзин был опытным боевым командиром, хорошим организатором. От боевых действий разговор наш опять перешел к солдатскому быту. Ходят ли, например, солдаты и офицеры по немецким домам? Как с выпивкой? Чем занят солдат днем, вечером, как организовано расквартирование? Как поставлена санитарная служба, как с личной санитарной гигиеной? Все ли сделано для организации досуга солдата? В разговоре принял участие начальник Дома офицеров майор Соколов, сообщил, что Политуправление фронта готово прислать то, что нам необходимо для проведения культурно-массовой работы.
Наблюдения, накопленные в период войны на территории врага, легли в основу совещания начальников политорганов и замполитов частей, проведенного по армии в первые послевоенные дни. Политработники глубоко проанализировали опыт боев за Одером и обстановку, сложившуюся на Эльбе, и поставили на совещании много вопросов, которых не касались временно в период боев. У солдата стало много свободного времени, и он не знал, куда его деть, а боевые задания теперь были связаны с несением караульной и патрульной службы в «мирных» условиях. Вражеский фронт рассыпался, но разве мог кто либо сказать, что враг исчез и больше не угрожает твоей и моей жизни? Нет, не мог.
Доклады политработников были спокойные. И чем спокойнее они были, тем сильнее росла озабоченность, представлялись возможные опасные неожиданности, которые могли настигнуть нас, и которых мы сейчас не видим. Сохранение и упрочение моральной устойчивости теперь, когда война уже в прошлом, — самая важная задача политических и командных руководителей. Об армии судят по ее победному пути, о солдате судят по его поведению. И судят не товарищи, которые все простят, а посторонний глаз побежденного народа, который пристально присматривается к армии победителей и судит о ней по поступкам ее солдат. И не это самое главное. Это, конечно, очень важная деталь нашего поведения, политически очень важная для нас. Главное в том, чтобы сохранить в постоянной боеготовности армию после войны.
Со стороны покажется это странным. Война кончилась, а боеспособность и боеготовность должны быть еще более повышены. Да, да, — это непреложная истина победившей армии. История знает немало примеров, когда армии-победители разлагались и становились жертвами своей беспечности и уничтожались только потому, что не подумали о сохранении, упрочении своей победы. История войн учит, что победу надо удержать, закрепить, целесообразно использовать ее в интересах той политической цели, которая поставлена государством в войне и, естественно, перед армией.
А какими средствами можно обеспечить эту задачу, как не укреплением политической бдительности армии в целом и каждого, да-да, каждого солдата, от разведчика до повара. И эта цель была поставлена перед политическими органами армии на том совещании.
Каждый командир, несущий ответственность за боеготовность своего подразделения, реально сознавал, что бойцы и командиры, прежде всего, люди, со всеми их разнообразными чертами, слабостями. И это не умаляет роли морального фактора, а напротив, повышает его. Жизнь армии постоянно требует внимательно всматриваться в конкретные поступки подчиненного, сознавая, что твоя роль воспитателя — в предупреждении, в удержании от поступков, порочащих честь воина. Капиталистическая Европа еще не встречалась с солдатом социалистического государства рабочих и крестьян, не знала, что возможно простому солдату носить в груди своей всю великую гордость за свое отечество.
Все мы пришли на Эльбу не с плац-парада и не из школы. Все мы прошли тяжелые, мучительно тяжелые испытания, физические и нравственные. Все мы прошли через могилы, нет, мимо дорогих нам могил с грузом неукротимого мщения. Может ли утихнуть это страшное чувство, когда гитлеровская армия разбита и главный, видимый, зримый виновник уничтожен? А если оно по-прежнему жжет грудь солдата и всеми силами тянет к отмщению? Война закончилась, дорогие могилы позади, позади и сожженные села и города, изуродованные леса и поля, на них еще умирают соотечественники, особенно несмышленые детишки, роясь в изуродованной, наполненной снарядами и минами, земле, или пахари, или прохожие, поспешившие пойти по короткой дороге, через заминированное поле, ставшей потом последней с их последним вздохом. Все это позади. А ненависть с тобой, и с ней надо справиться, поступить по-человечески, не так, как она подсказывает сердцу. Солдаты из опыта знают, что чувства — плохой советчик. Да разве теперь найдешь того виновника, кто нанес тебе непоправимое горе? Нет! И теперь твоя цель другая. Глубокий смысл отмщения лежит в другом, так подсказывает разум солдату.
Сразу после войны в политической обстановке и в Германии, и в лагере наших союзников было много неясного. Но одно-то мы хорошо усвоили, что на нашей армии лежит задача способствовать созданию такой обстановки в Германии, чтобы теперь и в далеком будущем с этой территории никто не начал бы войны. Германия должна стать миролюбивой страной. Западные союзники будут мешать нам. Конечно, эта задача окажется для них непосильной, если за дело создания новой Германии возьмется сам немецкий народ. И это не будет пустой фразой, если ему помочь, помочь вовремя и эффективно. И наша армия во имя сохранения того, что мы достигли в войне, может это сделать, то есть сделать максимум осуществимого при данных условиях. Но тут же встает все тот же вопрос, который мы обсуждали с солдатами на Эльбе. Чем сложнее обстановка в мире, тем все более остро встает перед нами задача установления таких отношений между нами и немецким населением нашей зоны, которые, во-первых, способствовали бы размыванию в психике немецкого народа всего наносного, всего антисоветского, что оставила в виде психологического и нравственного груза гитлеровская идеологическая кухня; во-вторых, как ни трудно, но приложить усилия, помочь немецкому населению самому убедиться, что оно имеет дело не с оккупантами в империалистическом смысле слова, а с армией — освободительницей немцев от гитлеровской деспотии, да-да, — освободительницей немецкого народа. Это под силу только очень дисциплинированной и очень сознательной армии. Ведь это не просто, чтобы немцы хорошо относились к советскому солдату, нет, этого далеко недостаточно. Надо, чтобы немецкий человек освободился от психологии побежденного, поднялся до понимания вершин строителя своей собственной судьбы, своего немецкого государства, чтобы он проникся сознанием необходимости сотрудничества с советским народом и нашей армией, как крайне необходимой и великой задачей социального обновления своей жизни и совместной борьбы за мир, в котором так нуждаются теперь все.
На достижение этих целей уйдет много сил и времени, без сбоев это не пройдет. Наши западные союзники теперь уже открыто становятся империалистами без маски, которую они так неуклюже носили всю войну. Они первым долгом будут мешать социальному обновлению немецкого народа. И так же, как и мы, будут делать максимум осуществимого в своих пакостях. У себя в зонах они приведут к власти все ту же монополистическую буржуазию, все тех же помещиков и постараются все начать с начала, но уже в тесном союзе со своими вчерашними «врагами». Это может произойти на территории двух третей Германии, которые они теперь оккупировали.
Конечно же, это процесс остро политический. Не только потому, что в него втягивается весь немецкий народ, все победители и побежденные, но и потому, что в его основе лежит политика нашего Советского государства — политика борьбы за мир на земле. А это находится в связи с еще двумя очень важными вопросами. Во-первых, мы здесь не одни. Наши союзники привели свои армии в Германию далеко не с теми целями, что и мы. Во-вторых, в объекте борьбы двух мировоззрений стоит немецкий народ. Борьба усложнится. Эту борьбу мы должны выиграть. Победа в этой области будет определять характер немецкого государства. И от того, как он будет решен, зависит будущее немцев. А будущие поколения наших соотечественников будут судить о нашей военной и государственной мудрости.
Ключом всего этого нынешнего политического и социального нагромождения является поведение нашего советского воина на территории Германии. Советские воины должны усвоить себе, что они в настоящее время являются заступниками начинающегося процесса социально-демократических преобразований послевоенной Германии.
Всю войну, все самые последние месяцы войны, все время, потраченное нами на освобождение Европы, велась эта разъяснительная работа. Она приносила нам обильные результаты. Все говорило о том, что начало было положено прочное. Воины понимали свое место в той исторической битве, которая началась за обеспечение прочного мира для народов Европы и нашей планеты.

Вернулись посланцы с Парада Победы

Возвратились из Москвы, с Парада Победы. Рассказы участников воспринимались с неописуемым восторгом. Все участники разъехались по частям армии и своими рассказами создали приподнятую обстановку. Много было вопросов. Но всюду один вопрос. Когда домой, как пойдут дела дальше, какие решения о послевоенной Германии? В этот раз вернувшиеся из Москвы утвердительно сказали, что скоро состоится в Потсдаме конференция союзников и там все будет детально решено. Но, когда отвечали на этот вопрос, сердце щемила какая-то тревога, что-то беспокоило и офицеров и солдат. Эту тревогу разносил, как ветерок, солдатский вестник. Что-то произошло между союзниками, но что?
Штаб армии вынес на широкое обсуждение офицерского состава «Итоги Берлинской операции». Итоги прекрасные, как прекрасна сама победа. Все неудачи отступили на второй план, или просто сильно затенены самим фактом разгрома остатков гитлеровцев в их логове. Ведь это то самое, к чему стремились.
Докладчик начальник штаба армии генерал-лейтенант Пулко-Дмитриев. Говоря о боеготовности войск, он, не подумав над смыслом, обронил такую фразу: «Мы готовы махнуть за Эльбу». Об этом можно думать все, что угодно. Наверное, докладчик хотел в цветистой форме сказать, что наша боеготовность на высшем уровне, но, не развив данного тезиса, он внес смущение в ряды слушателей. Мы только что с Эльбы вернулись и убедились, что за Эльбой стоят наши союзники по антигитлеровской коалиции. Куда ж махнуть-то?
— Товарищ генерал, — спросил в перерыве один офицер начальника штаба, — какая будет та война, если мы махнем туда? Ведь нас там встретят. Как она будет называться, если целью той войны, которую мы закончили, был окончательный разгром гитлеровского фашизма, а эта задача уже решена союзниками?
Пулко-Дмитриев, по природе человек упрямый и мало маневренный в спорах, что-то стал накручивать на ту ошибочную концепцию.
А товарищ возражал ему:
— До Эльбы, — говорил он докладчику, — мы вели справедливую освободительную войну. Нас понимал весь мир и всеми средствами поддерживал нас, более того, в ходе войны мы приобрели много союзников и изолировали гитлеровцев. Мы шли открыто на уничтожением агрессора. Эту нашу войну мы назвали Великой Освободительной войной. Она и за пределами нашей земли оставалась неизменной — Великой Освободительной войной. Мы сплотили вокруг себя все народы нашей планеты. И никто, даже самые непоследовательные наши союзники, не могли оторваться от этого единого фронта. А та война, которую мы повели бы, «махнув за Эльбу», перестала бы быть освободительной. Она стала бы войной захватнической, с какими бы добрыми намерениями мы ни вели бы ее.
В спор включился новый оппонент:
— Народы Западной Европы, — начал он, — уже освобождены. Как они воспользуются этим освобождением, это их дело, и мы тут вмешиваться в их внутренние дела не должны, и навязывать народам Европы, включая и немцев, какие-то свои решения не вправе.
— Знаете, товарищ генерал, — вмешался еще один спорщик, человек ужасно принципиальный и более всего опасавшийся, как бы чего не вышло, — ваша фраза, произнесенная сразу по приезде наших из Москвы, может быть понята противоположно тому, что, может быть, вы имели в виду.
Нас позвали в зал, и по дороге Пулко-Дмитриев мне шепнул на ухо:
— Я при составлении доклада подумал, что «мысля» спорная, но вычеркнуть забыл.
Вот и вся дискуссия. Не вся, конечно. Эта оплошность дала возможность проверить одно из мнений, его ошибочность. А что такая мысль в головах солдат бродила, это бесспорно. Как сильно разведчик винокуровского полка 23-й дивизии хотел посмотреть, что там на левом берегу Эльбы. Пусть это будет и не одно и то же, но ягодки с одного кустика. Этот казус показал всем нам, насколько надо быть осторожными с словоупотреблениями, как надо глубоко думать над тем, что ты собираешься сказать.

Наши союзники

В ту пору дни как-то бежали особенно быстро. Не успеешь кончить одно мероприятие, как на него наползает другое. Генерал-полковник Белов относился к очень беспокойным командующим армией. Ему никак не мыслилось видеть сидящего солдата без дела. Сам он природный кавалерист. А в кавалерии солдат загружен до предела. Мне приходилось сталкиваться очень близко с кавалерийскими войсками, и я это хорошо помню.
Однажды, возвратившись из 8 °CК генерала Вержбицкого, Белов за обедом высказал такую мысль:
— Не следует ли нам теперь же начать организованно проводить военные учения и маневры? Это, конечно, не связано с подготовкой к осуществлению идеи «махнуть за Эльбу», — скосив глаза на Пулко-Дмитриева, съязвил он, — но мы серьезно займем весь личный состав боевой деятельностью. Ну что, в самом деле, будет стоить боеготовность и бдительность, которую проповедуют у нас, если мы не займемся боевой подготовкой.
Все поддержали командующего.
Не успели развернуться с боевой подготовкой, как возникла новая задача. Мы занялись вплотную межсоюзническими делами. Шла полным ходом подготовка к приему англичан у нас в расположении 89 СК генерала Сиязова. К беспокойному характеру этого прославленного генерала прибавилась такая забота, что и передать трудно. Разумеется, я тут же повстречался с ним и расспросил его, как все это ему представляется. Он, понимая мою заинтересованность, подробно рассказал о своих планах.
— А как люди корпуса готовятся?
— Я поручил Гинзбургу, начальнику политического отдела корпуса.
— А проверил? — донимаю я его вопросами.
— Нет! Еще не успел.
— Вот видишь, а это самое главное, по моему представлению.
— Оружие будешь показывать?
— Да что ты привязался? Конечно, буду. Оружие все доведено до блеска.
Видя, что генерал Сиязов и без того чем-то взволнован, я смолк. Так близко мы встречались с генералом второй раз. Первая встреча произошла на либавском направлении. Противник оказал там всей нашей армии очень сильное сопротивление. Наступление, от которого ждали успеха, «чихнуло». Я пошел в расположение корпуса. Шли мы ранним ноябрьским утром с адъютантом Виктором Дружченко. Шли по какому-то глиняному месиву, еле переступали. На сапогах налипло столько глины, что мы с трудом тащили ноги. И откуда она взялась в тех краях, кто ее знает. Но глина… Еле приползли в расположение корпуса. Стоим, обдумываем, как найти КП генерала, а Виктор и показывает мне: «Смотрите, вон под кустиком сидит генерал Сиязов». По природе генерал на вид суховатый — и по физическому складу и по отношению к людям. Но эта внешняя сторона была обманчива. Генерал был необыкновенно душевный человек. Все, кто с ним работал, любили его.
Я тогда под Либавой сказал ему:
— По вас, как по танкам, палят болванками противотанковыми. Когда мы шли в расположение корпуса, над нашими головами свистели они и невдалеке шлепались в глину, обдавая все вокруг брызгами. Вот если такая по башке стукнет?
Дружченко:
— Тогда не будет той головы, которая сделала это заключение, и только.
Генерал Сиязов осторожно предупредил:
— Что у врага на уме? Смотри, он может приучить к болванкам, а потом рванет залпом шрапнельных снарядов. Но, видно, фрицы выдохлись, а оружие близкого боя действует очень агрессивно, не дает разведать его позиции.
Теперь предупреждает о встрече с союзниками:
— Смотри, союзники прибудут и затем, чтобы высмотреть все твои потроха.
— Ну и пускай, мы им покажем, на чем мир держится.
Союзники прибыли в гости. Перед этим дней за пять мы устроили парад частей, которые будут участвовать в параде с англичанами вместе. Англичане прибыли со своей штатной техникой, наши так же. Мы посмотрели, в каком положении содержатся их пушки, танки, они осмотрели наши.
— У англичан неплохая техника, — сказал мне один артиллерист, — но уж больно грязная. Будто после боев руки солдат не дотрагивались до них. Сами солдаты добрые, как видно, ребята, но уж больно неряшливо одеты. Никакой выправки, все растерзаны.
Артиллерист был достаточно объективен. Он рассказал о беседе с солдатами союзниками:
— Уж больно легко судят они о конце войны.
Англичане говорят:
— Надо поскорее перебить всех фашистов и поскорей уехать домой, а все остальное пусть делают немцы. Заварили кашу, пусть и расхлебывают сами. А они же рвутся к своим детишкам.
— Но ты тоже рвешься домой к детишкам?
— Это-то, конечно, так. Но я думаю, что будет с Германией, а они знаете что сказали мне еще? Если немцы начнут новую войну, тогда те, кто будет воевать с ним, просто перебьют весь их народ.
— Надо нынешнюю войну сделать последней войной, чтобы и нам и немцам было выгодно. Уж больно много людей уносят такие войны, — заметил я.
— Это-то так, да что мы можем поделать, не можем же мы вставить им свои мозги.
— Он не верит, что немец поймет уроки этой войны. Мне больше всего запомнилось сказанная им с жаром фраза — «Уничтожить всех немцев и поскорей уехать домой». Они очень здорово пьют наш русский шнапс, — подвел итог артиллерист.

У союзников в гостях

Вскоре наши представители во главе с генералом Сиязовым поехали в расположение англичан, на левый берег Эльбы. Приняты там наши были очень хорошо. Много говорили о совместной войне против фашизма, о жертвах.
«Мы опоздали со вторым фронтом. Приди раньше, глядишь, были бы первыми в Берлине». Эта фраза запомнилась потому, что она повторялась не одним, и не солдатом, а офицерами.
На нашей встрече были награждены боевыми орденами и медалями американские генералы, офицеры и солдаты. На встрече у англичан также были награждены наши. Генерал Сиязов был удостоен ордена Подвязки. Ему, согласно статусу этого ордена, в Англии был положен большой участок земли, и он имел право там выстроить себе нечто вроде замка. Мы потом часто подшучивали над генералом и покорнейше просили пригласить к себе в гости. Поначалу генерал отшучивался, потом стал сердиться, но вскоре все это забыли. Подоспели другие дела.
Одно бросалось в глаза, когда всматривались в наших союзников. Они увидели Красную армию на Эльбе в полной боевой готовности, с прекрасным, готовым к действию, оружием, пушками, танками, стрелковым оружием. Все было чисто. Все блестело краской и никелем. Все механизмы заводились с безукоризненной точностью. Союзники и это проверили. Прислуга боевых расчетов работала настолько слаженно, что вызывала у наших друзей, особенно у офицеров, нескрываемый восторг.
Один американский офицер заметил:
— Вы будто и не воевали?
— Нет, мы воевали. Война досталась нам очень дорого. Мы очень долго ждали Второго фронта. А он пришел к нам поначалу тушеным мясом, а не боевыми действиями вашей армии. Мы эту тушенку в шутку назвали «вторым фронтом».
Англичанин рассмеялся.
Такое заключение наших союзников о нашей армии немного отрезвило высшие офицерские чины, которые иногда задирали носы в разговоре с нашими товарищами, да и вершители судеб западной политики серьезно принимали в расчет боевое состояние Советской армии.
Американский солдат был далек от политики, плохо и недобросовестно информирован. Так что наша встреча пришлась кстати.

К родным пенатам

Армия переживала сложную полосу коренных перемен. Дивизии, одна за другой, переназначались по другим армиям. Управление армии упорно готовилось переменить адрес с Кириц на Ростов и там закончить свое существование, как боевое соединение вооруженных сил. Мы вот-вот вернемся к родным пенатам, говорили и солдаты и офицеры. Каждый спешил на родину. Каждый рвался увидать детей, родителей, близких. Каждый стремился к тем неповторимым памятным березкам, дубам, речкам, буграм, перелескам, родным болотам, школам, где рос, учился, работал, если они не сожжены, к пепелищам, которые оставила война, к сгоревшим лесам, ко всему, что зовется у нас на Руси Отечеством.
То, что складывалось в ту пору в Германии, дышало неясностью. Удастся ли сохранить единую Германию и повести ее по пути решительных перемен, гарантирующих мир в будущем? В июне поползли слухи о серьезных расхождениях между союзниками, иначе, между западными странами и Советским Союзом. Политики делали свои дела.
Стало известно, что управление 61-й армии скоро покинет Германию и направится в Ростов. Там соединится с Управлением Северо-Кавказского округа и прекратит существование. Знамена армии будут сданы в музей, как исторические реликвии, по которым молодые соотечественники будут знать, что была такая армия, и что воевала она от Тулы до Берлина.
Начали готовиться к отъезду. Самым счастливым был солдат. Он свернет свою шинель в скатку, проверит содержимое вещевого мешка, приведет в порядок внешний вид и — в поход. Другое дело офицер. Ему по штату положены, еще со времен академии, два чемодана. Все надо уложить, присмотреть за подчиненными, проверить, как начищены сапоги, и не спереди только, как это делал старый ротный фельдфебель, а кругом, чтобы страна знала, что не расползается по швам наша армия, а идет бравой походкой победителей, чтобы от каждого солдата веяло победой и миром, за которым он был послан страной. Победу солдат привезет, а насчет мира… он не уверен.
Назначен день отъезда, погрузили личные вещи в вагоны. Их отправили раньше, через пару дней отправлялись все пассажирским эшелоном. Вечером распределили, кто в каком эшелоне поедет.

И снова бой

Неслышно вошел вестовой. Ему приказано быстро доставить меня к ВЧ. Я бросил все дела и пошел в штаб армии. Там лежала для меня телеграмма. «Срочно прибыть Военный совет фронта». И все. Коротко и все ясно, но ничего не понятно. В Военном совете знали, что мы на колесах и настроились на Ростов. И снова догадки, снова неизвестность, щемит сердце. Что это значит? Хорошо, что для раздумий не было времени из-за «срочности» задания.
У каждого слова свое, ему только свойственное, значение. «Срочно» — значит, где тебя настигло это слово, оттуда и пулей лети, куда зовут. Ивана Егорова можно было и днем и ночью найти быстро. Он наводил марафет своему любимцу «паккарду».
— Иван, надо срочно быть в Военном совете фронта!
— Машина готова. Вы готовы?
— Готов. Иван, приказ очень важный и спешный. Достаточно ли все хорошо проверено?
— Все проверено. Сегодня целый день не отходил от машины.
— Заправлена с запасом?
— Точно, с запасом. Можно ехать в Ростов.
— Не беспокойтесь, товарищ генерал, на берегу вынужденной посадки не будет, — эту фразу, как флакон валерьянки, он держал про запас, на крайний случай, и, когда надо было поставить точку в подобном разговоре, он выпаливал именно ее.
Когда мы воевали на Волховском фронте, я при случае рассказал ему один горький случай из своей жизни, и он запомнил это. Случай во всех отношениях поучительный, и я позволю себе передать его. В 1934 году, в Ростове-на-Дону, я был близко связан по службе с авиацией. Условия работы требовали от меня умения летать на У-2 и исполнять роль штурмана на ТБ-3. Я начал снова учиться. Штурманское дело шло хорошо, подвигались дела и в освоении У-2. Весной 1935 года был назначен самостоятельный вылет на этом тихоходе, как ласково звали его на войне. Был выбран курс Ростов — Батайск — Ахов — Ейск, с корректировочными заданиями преподавателя, прекрасного летчика, командира 15-го отдельного отряда Блинова. В задачу входила тщательная проверка подготовки машины к полету, выруливание на старт, выход в воздух, вираж над своим аэродромом, выход на курс, маневрирование высотой и выполнение некоторых номеров высшего пилотажа, в частности, «петля». До Ростова полет был пустяковый. Мне приказано было сделать посадку. Я посадил машину. Сошли мы на землю с командиром отряда, он и говорит мне:
— Проверь, как заправлена будет машина.
В Ростове мы задержались. Пришел комбриг Тарновский-Терлецкий, навязал нам длинный разговор о делах его бригады. Время ушло. Надо вылетать. Я спрашиваю комсорга роты, старшину аэродромной роты Сараева, хорошо ли и точно ли все сделано по заправке машины.
— Не сомневайтесь, машину готовили люди надежные.
Да я и сам знал их хорошо по комсомольской организации бригады. Поверил товарищам и машину проверять не стал. Блинов, как беркут, внимательно наблюдал за мной.
— Готово все к полету? — спросил он.
— Готово! — уверенно ответил я.
Он дал команду «по машинам», я вскочил на крыло, на первое сиденье, завел машину и взмыл в небо. Летим над Батайском. С земли подают команду, с аэродрома Батайской летной школы: «Вы находитесь в зоне учебных полетов. Взять вправо, в направлении Азова». Я развернул машину вправо и вышел на курс Азова. В наушниках снова прозвучал голос, но уже с пульта управления полетами Ейской авиационной школы: «Вы вошли в учебную зону морской эскадрильи. Вам надлежит выйти на курс к Таганрогу и ждать указания». Под нами Азовское море. Я, на всякий случай, поднял потолок машины почти на предел и взял курс на Таганрог. Море было тихое, рыбаков много. С земли, с того же пульта управления, подают команду взять курс на Керчь. Я развернул машину на Керчь. Высота предельная, за прибором я следил с особым интересом. С земли подали команду выходить на курс ейского главного аэродрома. Я снова вышел на указанный курс. Под нами море. До аэродрома 6–10 км, и тут-то совершилось нечто такое, чего никто не ждал. Мотор чихнул и заглох, лопасти замерли. Все будто оцепенело. Только руль управления послушно держал самолет в горизонтальном положении. Я старался использовать восходящие потоки воздуха, задирая машину вверх. Тишину прорезал спокойный голос Блинова:
— Дай самолету спокойно планировать. Держи руль, не дай машине свалиться на крыло. На этой высоте мы можем планировать спокойно, пока дотянем до аэродрома. — Он говорил так спокойно, будто ничего не случилось.
Берег катастрофически приближался. Мы теряли высоту, до воды остается не более 200 метров, чувствую, что море начинает сильнее наползать на самолет.
Показался берег. Машина потеряла высоту и шла на критическом расстоянии от воды. Берег. Проскочили наиболее неподходящее место посадки, вынужденной посадки, почти на бреющем полете лизали землю, и… я почувствовал, что колеса моего «тихохода» коснулись тремя точками земли. Место неровное, самолет подпрыгнул раз и силой собственной тяжести прилип к земле. Машина сохранена. Я выскочил из кабины, покачал «тихоход» за крыло, потом повалился на землю и сильно прижался щекой к колючей земле.
Инструктор сидел в самолете и внимательно наблюдал за мной. Вдали показался тягач, «санитарка» и офицер, прибывший, чтобы установить причину аварии. Он приказал Блинову выйти из самолета. Тягач отбуксировал самолет к ангарам. Нас забрала «санитарка», и врач приказал своему шоферу отвезти нас к гостинице.
— Сараев тебе друг? — спросил Блинов.
— Друг, и самый преданный друг! — ответил я ему в сердцах от сильной досады.
— Я понимаю тебя. Но ты только-только начинаешь справляться с машиной, и теперь, именно теперь, запомни — в авиации, когда готовишь машину к полету, проверь бензобаки, убедясь, что они полные. А ты поступил, как барин, которому все дозволено. Летчик, если он хочет быть безаварийным, должен до всего доходить сам, и бензин проверять должен тоже сам, и только когда убедишься, что уровень бензина на нужной отметке, только тогда ты можешь спокойно залезать в кабину пилота. Это ты запомни на всю жизнь.
Я даже не почувствовал, что он обнял меня и прижал к себе своими богатырскими руками, настолько я был зол на себя. Он и это заметил:
— Теперь все позади, и корить себя не стоит. Это надо внутри себя перемолоть, чтобы не забыть впредь. При катастрофах самолетов ищут виновников в наземной службе. Это заблуждение. Я, как летчик, знаю, что в девяносто девяти случаях виновник ЧП сам летчик.
Мне не разрешили самому посмотреть самолет. Он попал в лапы аварийщиков. Авария не вышла дальше аэродрома. Начальство не узнало, но в памяти моей она сидит строгим предупреждением.

Спортивная «БМВ»

Шофер Иван Егоров понимал, почему я придирчиво допрашивал его о готовности машины. Мы были неразлучны с ним всю войну. Он был преданным товарищем, я отвечал ему тем же.
Из Кирриц выехали, когда уже стемнело. На дорогу опустилась пелена тумана. Снизили скорость. Иван чутьем угадывал полотно дороги. По всему мы уже были недалеко от Олимпишесдорфа. Кругом лес растет из тумана. Мотор фыркнул и заглох. Прочистили жиклеры. Мотор взревел, поехали и опять встали. Иван вылил на ладонь бензин, тогда при свете фар мы увидели, что в бензине плавают шерстяные ворсинки. Ехать нельзя, в бензобаке войлок. Надо чистить бак и фильтровать бензин. Это задержит нас часа на два. Иван возился с баком, а я думал, что можно сейчас предпринять, ехать-то необходимо. Порешили, что Иван останется чистить бензобак, а я буду ловить попутную машину. У нас был один «вальтер» на двоих, оставил его Ивану — может пригодиться.
В «молочной дали» показался пришторенный огонек. Я встал посреди дороги и поднял руку. Прямо передо мной остановилась игрушечная спортивная БМВ. Из машины выскочил небольшого роста немец в шинели лесничего, в «баварке» на голове с пучком кабаньих волос. Он по-немецки спросил меня, чем может помочь. С большим трудом я объяснил ему, что с нами случилось, что мне необходимо срочно быть в Берлине, в комендатуре района Митте.
— Я охотно подвезу вас, — сказал немец.
У нас с шофером был всего лишь один «вальтер» и две обоймы к нему. Я подошел к Егорову и довольно громко сказал ему:
— Возьми «вальтер», а «кольт» дай мне.
Иван понял, взял у меня «вальтер», повозился в машине и сунул мне в карман пустую руку. Я сел в машину немца, которого впервые видел. Поехали. БМВ была маленькая, спортивная, неплохо сохранившаяся. И немец, и я молчали. Ни он, ни я не могли говорить. Надо знать язык, а мы не знали. Я держал для важности руку в правом кармане, он управлял правой рукой, а левую держал в левом кармане. Когда едешь, особенно в молчании, с чужим человеком, в голову лезут разные мысли. А может быть, он очень близкий по духу нам человек? Может быть, коммунист? Нет! Коммунист не вел бы себя так. Я предложил ему папироску, он, не вынимая руки из левого кармана, принял ее, оторвав правую руку от руля, легко вынул зажигалку, и мы прикурили. Левая рука лежала неподвижно в кармане. Каждый думал, что другой не знает его языка, и каждого одолевали сомнения. Шофер знал все повороты дороги и мог повернуть, куда хотел, но он шел курсом на Далем, Шпандау, Шарлотенштрассе. Показались Бранденбургские ворота. Мы были почти у цели. Мой спаситель подкатил к комендатуре Митте, я вышел из машины, мы вежливо распрощались, я сказал ему по-немецки «большое спасибо» и, видно, сказал это так правильно, что он поднял на меня глаза, вежливо пожал руку и растаял в берлинской темноте. Туман тут был еще гуще, чем на дороге.
Часовой вызвал коменданта, полковника Гундорова. Тот быстро вызвал свою дежурившую личную машину и отправил меня в Военный совет фронта. Там бодрствовал только генерал-лейтенант Телегин Константин Федорович. Он всегда был бодр, подтянут и добродушен, никто не знал, когда он спит.
— Как добрался?
Я рассказал о случившемся в дороге, он посмотрел на меня, хихикнул и сказал:
— Считай, что перед твоей новой дальней дорогой тебе повезло… сильно повезло. Могло быть и хуже.

Боевое задание в мирное время

Только я собрался спросить об этой «дальней дороге», но Телегин предупредил меня:
— Подожди немного. Я жду, вот-вот подойдут еще. А пока их нет, давай выпьем чайку.
Принесли чай, горячий, крепкий. Вызванные задерживались, и мне пришлось остаток ночи ожидать их приезда.
Рано утром стали подъезжать знакомые товарищи: генерал Василий Михайлович Шаров, Иван Сазонович Колесниченко, Михаил Скосарев, генерал Семенов. Все спрашивали, зачем позвали. Никто не знал. Вскоре вышел подполковник и пригласил к Телегину. Это было самое короткое совещание из всех, что я знаю.
— Война закончилась разгромом врага, но борьба за мир продолжается, — с этого начал беседу генерал Телегин.
— Все вы остаетесь в Германии, даже и те, кто отправил вещи в Ростов, — Телегин искоса взглянул в мою сторону. — Каждый из вас назначен на определенные должности. Решением Ставки Верховного главнокомандования создается Советская военная администрация в Германии. Вы оставлены для работы во вновь формируемых органах администрации земель и провинций нашей оккупационной зоны. Формируется Советская военная администрация для Германии, как высший оккупационный аппарат всей этой системы. Вам следует подумать над тем доверием, которое оказала вам Ставка. А возражения излишни.
Большинство из нас были профессиональными военными, и нам все было предельно ясно — возражения бесполезны, да и нужны ли они. Поднимается генерал Семенов:
— Я убедительно прошу вас освободить меня от этого назначения. Я не могу, не хочу! — сказал он твердо.
— Ну и хорошо. Освободим, — протягивая слово, сказал генерал Телегин. — Вы, видно ничего не поняли из того, что я сказал и что происходит вокруг тебя в Германии. Может быть, это и к лучшему. Вы можете выйти.
Обращаясь к нам, Телегин, улыбаясь, спросил:
— У вас такого пожелания, надеюсь, нет?
Все промолчали, но и без ответа было ясно, что собравшиеся вполне сознают степень ответственности перед новым заданием.
— Ввиду крайней срочности вы должны явиться в Карлсхорст, к генералу Серову, и получить у него исчерпывающие ответы на многие вопросы, которые у вас сейчас возникают.
В Карлсхорсте Серов принимал нас по одному. Мне он сказал, что я назначен начальником СВА в Саксонии. Отбыть надо в Дрезден. Как потом стало известно, ни Серов, ни я не знали, что существуют земля Саксония и провинция Саксония-Анхальт. Я до следующего утра бесплодно колесил по югу нашей зоны. Все охотно принимали меня, но разводили руками, — им-де о таком формировании ничего не известно. В довершение из Карлсхорста дали команду срочно вернуться в Берлин. Похоже было на сказку: «Поди туда, не знаю куда».
Генерал Серов развел руками, извинился и направил меня в Галле, в провинцию Саксония-Анхальт. Все то время, что пришлось ездить по югу нашей зоны, я думал, откуда взять людей для осуществления поставленных перед нами больших задач. В сомнениях я вернулся к Телегину и попросил забрать с собой из ПОАрма 20 политработников. Телегин разрешил, и я поспешил в Галле, дабы застать своих офицеров, пока они не уехали в Ростов.
На этот раз машина была в порядке. Войлок, который запихнули в бачек наши «доброжелатели», давно был вынут, баки промыты, и мотор работал идеально. Машину гнали, как могли.
Снова город Киррицы. Здесь жизнь шла своим предотъездным чередом. У всех на уме был отъезд в Ростов. Встретился с командующим Беловым. Разговоры по поводу моего отъезда в Галле мало что изменили в общем настроении как в ПОАрме, так и в Управлении армии.
Уже вечерело, у всех была потребность собраться вместе, заглянуть в близкое и далекое завтра, вдуматься в суть происходящего, высказать вслух все то, что у каждого накопилось. Я к тому времени успел переговорить со всеми, кто едет со мной, рассказал им, что я думаю о нашей работе в Галле. За минувшие сутки ни на одну минуту не оставляла меня мысль — что делать завтра, с чего начать, ступив на галльскую землю. Собрались все поаровцы. Внимательно слушали, поражала масштабность, грандиозность задач, которые предстоит решать всем тем, кто остается в Германии. А думали все о том третьем звонке, по которому машинист паровоза даст составу полный ход. Почитай, все присутствующие не были дома более пяти лет. Мысли о родном доме, конечно, были сильнее, чем о чем-то другом. На всякий случай простились, наговорили много напутствующих слов, как мы — так и нам. Утром надо бы было выехать в Галле, но так просто уехать не хватило сил. Всю нашу оставшуюся группу потянуло к поезду проводить товарищей. Все были в сборе. Тягостные минуты расставания. С Днепра я был неразрывен со своими «поармовскими» товарищами. В памяти проносились события полутора лет совместной службы, боевых будней: Калиновичи, Мозырь, Пинск, Кобрин, Брест, Рига, речушка Пилица под Варшавой, Купно, Штутгарт, Альтдамм, Нойрюпин, Кириц, Эльба. Вся эта бесконечная цепь боев проносится в голове, сжимается до одного мгновения нереальной реальности, остается череда тысяч могил, сопутствующих нам…
Третий звонок. Расцеловались по-русски, просили поцеловать родную землю, помахали фуражками. И… они взяли курс на восток, мы — на запад.

Кириц — Галле

Знакомство с этим благодатным уголком Германии мы начали с переправы через Эльбу. Между Берлином и Ганновером лежала прекрасная автострада. Массивные фермы моста через реку покоились на капитальных опорах. Рядом была наведена временная переправа, полотно дороги разрыто воронками от американских авиабомб. Бомбили в начале апреля 1945 года, когда наша армия готовилась к форсированию Одера. Удручающее впечатление произвел крупнейший промышленный центр провинции Магдебург, город, о котором знали наши школьники по знаменитому магдебургскому глобусу. Его уничтожили американские летчики с двух заходов в том же апреле, поутру. За войну мы видели много разрушенных и выжженных городов на нашей земле и в Польше. Зрелище всегда страшное. Поверженный Магдебург походил на Минск или Варшаву. Минск был разрушен немцами во время боев в нем. В Магдебурге никаких боев не было. Его фактически сравняли с землей по политическим соображениям, как многие другие города Восточной Германии, которые должны были по окончании войны оказаться по решению Ялтинской конференции в Советской оккупационной зоне.
В Магдебурге нас поджидали новые дорожные трудности. Комендант округа Магдебург генерал Макаров подробно указал нам «верную» дорогу в Галле. Потом-то мы убедились, как его «верное» направление разошлось с истинным путем. Не по его вине. Шли первые дни июля. Американцы покидали провинцию Саксония-Анхальт, поскольку она входила в нашу зону оккупации, вместо них пришла 47-я армия генерала Перхоровича.
Решили передохнуть в Магдебурге, попросили заодно окружного коменданта Макарова показать нам город, кто-то изъявил желание увидеть знаменитый глобус, но Макаров сказал, что он и сам бы хотел осмотреть местные достопримечательности, да города-то нет. Остались лишь следы чудовищной бомбежки союзнической авиации. Все же мы поехали. В развалинах с трудом можно было проехать на машинах. Поглазели на руины машиностроительного завода, на истерзанные металлические фермы завода Брабаг, залезли на единственно уцелевшую четырехугольную башню, с которой было видно изуродованный город, его центр, сошли вниз и про себя подумали: «Чем мы тут будем управлять?»
Дорога в Галле петляла по объездам, обрывалась взорванными мостами на речках, каналах, протоках. Мы заметили, что в иных «узких» местах дороги были взорваны совсем недавно. И все же мы приближались к Галле. Нам хотелось бы приехать засветло, чтобы застать бодрствующим начальство 47-й армии. И здесь, в Германии, мы не обошлись без всезнающих мальчишек, они иногда указывали нам, где лучше проехать. Конечно, за это они, к своей великой радости, получали награды.
В Галле въезжали мы с севера. Город встретил нас тогда своей пустотой. Все это надавило на нас тревогой, но мы с горечью сознавали, что уже давно привыкли к руинам и к опустевшим безжизненным домам — и своим русским и европейским.

Провинция Саксония-Анхальт

Какой-то едва уловимой смесью древнего, замшелого и совсем свежего, вчера только завершенного, веяло на нас, несмотря на разруху, от этого города, от поселков, которые мы проехали. История смешала здесь все, что могла собрать за девять долгих веков: древние замки, воздвигнутые феодалами на отвесных скалах, домики из сказок братьев Гримм, придавленные временем к земле, респектабельные виллы, утопающие в зелени и цветах, и это во время войны, игрушечные домики «кляйнгаршен»… Здесь страшный-страшный ураган войны коснулся только больших городов.
Непривычной тишиной обволакивала нас эта столица провинции. Но все же встретила она нас приветливее, чем все то, что мы видели по дороге. Галле получила меньшую дозу американских и английских авиабомб, когда их летелки потехи ради разрушали творения рук человеческих: Дрезден, Лейпциг, Галле, Магдебург, восточная часть Берлина, на которые обрушились бомбовые удары американской и английской авиации. Многие бесценные творения рук человеческих, не говоря уже о тысячах человеческих жизней, могли бы остаться нетронутыми. Война уже кончалась, и никакой обоснованной причины разрушать эти города не было. Это произошло всего лишь за 20 дней до капитуляции фашистов в логове врага — Берлине. Но что сделано, то сделано.
По дороге к штабу узнали, что начальство 47-й армии — на местном стадионе, смотрит игру в футбол своих армейских команд. Там мы застали командующего армией генерала Пехоровича, члена Военного совета генерала А. Королева, начальника Штаба Кузьмина и начальника политического отдела полковника Калашника Михаила Харитоновича. Командующий отвернулся от поля, махнул нам рукой, и мы пошли в штаб. Меня приятно удивило серьезное отношение к нашему приезду. Если бы кто знал, какое множество вопросов нас волнует, как все это поскорее надо разрешить общими усилиями, как много они должны были нам рассказать, и… что здесь не было тех, кто мог бы нам ответить. От неизвестности силилась досада, но и мысли активизировались в поисках пока еще неведомых решений.
Рассмотрели положение дел в провинции, в армии, обнаруживался кадровый недостаток. Вчерне определили наше месторасположение, наши взаимоотношения с войсками, отношения войск с населением, с комендатурами.
Командующий больше молчал, молчал и внимательно слушал, потом возьми да и скажи мне:
— Мы ждали тебя, как манну небесную, чтобы от тебя первого узнать, что делать, а ты нас, как теннисист, забросал вопросами, как мячами, которых нам не поймать. Ты пойми нас, мы здесь несколько дней и сами многого еще не знаем. Обзор наш положения в провинции, как видишь, получается очень общим.
— Что ж, начнем работать, а там видно будет, — сказал я Перхоровичу, — в работе многое станет ясно.
Я волновался, волновался и прикидывал, где, что взять, где получить надежную информацию. Им что? Поговорили и разошлись, а мне надо утром доложить генералу армии В. Д. Соколовскому, что я узнал, с чего начать, что в первую очередь сделать. Жизнь подгоняла. А я все еще выясняю бесплодно и без видимых результатов, стало быть, не с того конца начал.
На этой встрече с командованием армии твердо договорились, что командование и командиры частей не будут вмешиваться в дела Гражданской администрации провинции, что все это является прерогативой Советской военной администрации провинции Саксония-Анхальт и комендантской службы, подчиненной только СВА провинции, а все это возглавляет заместитель командующего армии по гражданской администрации. Никакие приказы комендантам, кроме СВА провинции, исполняться не будут и будут рассматриваться, как вмешательство в дела, им не свойственные. Войска по первому сигналу должны оказывать помощь комендантам районов и округов.
Структура Гражданской военной администрации, таким образом, складывалась так: СВА провинции, окружные коменданты, районные коменданты, все это замыкается на СВА для Германии в Карлсхорсте. Окружных комендатур было всего три: одна — в Магдебурге, которой долгое время командовал генерал Макаров, вторая — в Дессау, которой почти бессменно командовал полковник Андреев, и третья — в Мерзебурге, которой командовал генерал, мне не известный. Вся эта система руководствуется только директивами главнокомандующего, маршала Жукова и его заместителя, генерала Соколовского.
Таким образом, рядом с действующей оккупационной армией был организован довольно стройный аппарат, который был предназначен руководить немецкими органами самоуправления, и регулировал все отношения армии с немецким населением. Войска были освобождены от всех этих забот и сосредотачивали все свое внимание на деле боевой и политической подготовки наших войск.
Объем задач по защите завоеванного во Второй мировой войне оказался и весьма сложным, и крайне разнообразным. И населению Советской зоны оккупации стало проще общаться с органами военной власти и проще разрешать свои гражданские вопросы. При такой структуре всякие нарушения во взаимоотношениях между населением и военными расследовались определенными органами военного надзора. При устранении неполадок со стороны частей мы всегда находили поддержку командующего армией, который считался и главноначальствующим СВА провинции.
Для размещения СВА провинции нам была отведена биржа труда — большой дом, удобно размещенный, с внутренним двориком-колодцем. Пока устраивались на своих рабочих местах, на квартирах, меня непрестанно волновал один вопрос, и я искал на него обстоятельный ответ. Надо подробно выяснить положение дел в провинции, а также с чего начать первые шаги Советской военной администрации. Я попросил командующего пригласить ко мне секретаря провинциального комитета КПГ Бернгарда Кеннена. Для меня это был наиболее верный источник информации. И надо же такому случиться — открылась дверь и в комнату, где я работал, вошел худой, немного сутулый мужчина.
— Я Кеннен, — сказал он.
Я не знал его раньше, но от радости подбежал к нему и обнял его, как самого лучшего друга.
— Как я рад, что вы пришли, как рад. Вы мне так нужны. Нет слов, чтобы высказать вам свою радость.
— Я пришел к вам, зная, что нужен. Мы очень нужны друг другу. Так много дел, а время бежит предательски быстро.
Мы читали мысли друг друга. Я нуждался в его рассказе об обстановке в провинции, подробной, конкретной, а он нуждался в информации обо всем, что связано с организацией СВАГ, с задачами ее отделений в провинции. Через час мы оба стали богаче стократ, чем были до того. Яснее обозначились конкретные задачи. Иным стало видение провинции, ее людей, их политических страстей, нужд, бед, страданий. Обнаженнее стали выглядеть коварные замыслы изысканно вежливых, необыкновенно привлекательных «доброжелателей», одаряющих вас улыбками при встречах и готовых при этом, как крокодил, проглотить вместе с сапогами. Они живут в этом же обществе, они не различимы ни по одежде, ни по манере. Они — двуликие янусы, которых легче распознать сообща.

Подлинный друг

О Бернгарде Кеннене следует сказать особо. Он был тем самым политическим деятелем, который возглавлял коммунистическую партию в провинции, и был тем нашим единомышленником, без которого мы не предпринимали никаких шагов, не посоветовавшись, не составляли никаких планов, не организовывали никаких больших мероприятий длительного и сиюминутного значения, не переговорив с ним.
Внешне мы действовали как будто врозь, но в одном направлении. Провинциальный комитет компартии осуществлял политическое руководство очень сложной общественной жизнью немецкого общества в провинции, жизнью очень сложной, закрученной после только что закончившейся войны. Коммунистическая партия направила это общество, объединила вокруг себя все трезвомыслящие демократические силы немецкого народа, и никому другому тогда не под силу было справиться с такой работой.
Кроме того, мы решали задачи, вытекающие из самого характера поражения Германии. Нам не было безразлично ничто из того, что происходило в провинции. Мы всем интересовались, до всего нам было дело. Сложившееся положение вещей вытекало не только из самой сути оккупации, но и из необходимости вооруженной защиты мирной жизни, добытой в войне. Германский фашизм разгромлен, Германия остается. В Германии мы не одни. Советская армия имела цель — вырвать начисто корни германского империализма, не допустить, чтобы с территории Германии когда-либо началась новая война. Мы должны были помочь немцам самим встать на путь коренных социальных и политических проблем, гарантирующих мирный путь развития.
Казалось бы, вооруженные силы союзников должны бы были преследовать те же цели. Для всех народов мира было крайне важно покончить с германским милитаризмом и вывести Германию на мирный путь развития. В решении этой задачи, казалось бы, союзники должны быть едины с нами. Это единство должно бы было вытекать из совместно подписанной декларации в Потсдаме, в которой были сформулированы цели оккупации Германии. Но союзники тут же повели линию на сохранение германской военной машины, на дальнейшее, по окончании этой войны, ее возрождение. Поэтому обстановка в поверженной Германии все усложнялась. Теперь союзники противостояли не только нам, они противостояли всему немецкому народу в его стремлении к мирной жизни.
В такой обстановке очень важно было объединить все истинно демократические силы на решение задач послевоенного развития Германии. Роль коммунистической партии в этом объединении была исключительной.
В конце войны Бернгард Кеннен руководил в провинции Саксония-Анхальт подпольной организацией КПГ. Он продолжал работать в подполье и когда пришли в Галле американцы. Их репрессии против коммунистов даже ужесточились по сравнению с фашистским правлением. Коммунисты провинции убедились, что от западных держав нечего ждать радикальных перемен в устройстве послевоенной Германии. Они прибыли в Германию с твердым намерением сохранить и укрепить социально-политический строй довоенной Германии. Политика западных верхов начинала приходить в открытое противоречие с коренными интересами советского народа. Об этом поведал нам Кеннен на нашей первой встрече.
Партийная организация КПГ в провинции имела к тому времени разветвленную сеть своих организаций. В ней накопился достаточный опыт работы, и укрепилась связь с массами. Многое знали о настроении масс. Партийные организации КПГ не только раньше всех вышли из подполья, но и легко освободились от шока, порожденного поражением Германии. Они ждали этого поражения и готовились использовать разгром гитлеровского фашизма в целях духовного освобождения немецкого народа. Они были самыми гонимыми в гитлеровской Германии, чего нельзя было сказать о других партиях германского общества. Политическое влияние на массы буржуазных партий было ничтожно слабо.
Провинциальный комитет КПГ располагал данными, характеризовавшими политических деятелей в провинции, лидеров политических партий. Кеннен в первую встречу, кроме всего прочего, нарисовал нам общую историко-природную картину провинции, поведал о поведении американцев в Галле и провинции. После этой встречи мы начали продирать глаза и уже осмысленно пробираться потом по безбрежному морю социально-политических отношений в немецком народе, в этом, как назвал его Кеннен, благодатном, но во всех отношениях новосделанном уголке Германии. Так началась моя крепкая дружба с Бернгардом.
В шестидесятые годы, когда я уже был на родине, он и ЦК СЕПГ пригласили меня на юбилей в его честь, и я до сих пор жалею, что упустил случай и не повидался с ним. Это было незадолго до его кончины. Очень досадно. Но я тогда сам был серьезно болен и находился в Ессентуках.
Вспоминаю сейчас этот дорогой мне образ — образ политического бойца германских коммунистов, и мне кажется, что он не ушел из жизни. Нет! Такие жизнерадостные, жизнелюбивые, полные внутреннего душевного благородства люди не умирают. Они и после смерти продолжают нести свою вахту на нашем общем боевом корабле. Я всегда поражался его необыкновенной собранности и трудоспособности. Я не знал, когда он спит, отдыхает, когда он успевает обработать бесконечный поток разной, в том числе самой нудной, газетной информации.
«Двадцатка», которая приехала со мной из Кирриц, с полуслова понимала, что надо делать, сразу определили, кто чем будет занят, и общими силами готовились к докладу в Карлсхорсте.

«Кляйн Москау»

Утром я уже был в Карлсхорсте, или «Кляйн Москау», как называли немцы Советскую военную администрацию, расположившуюся в Карлсхорсте, в помещении инженерного военного училища. Я искал Владимира Васильевича Курасова, он был назначен начальником Штаба СВАГ, мне же было приказано доложить ему, как идут дела в Галле. В тот раз в кабинете Курасова был Василий Данилович Соколовский. Оба они стояли у противоположных стен кабинета и о чем-то беседовали. Я не вошел, а влетел и поздоровался. Соколовский не дал мне продолжить формальное представление. Он не любил тратить время на формальности, хотя и оставался строгим начальником.
— Вот и первая ласточка прилетела, — сказал Соколовский, — что скажешь?
Я доложил, что успел сделать, как был принят, с кем из немцев успел переговорить и познакомиться. Потом начался массированный обстрел вопросами, я успевал только поворачиваться. Но, выбрав подходящую паузу, и я наконец-то обратился к ним с проблемами, беспокоившими нас в Галле. Мне были нужны их советы. С чего начать, как приступить к делу.
Соколовский, по природе человек немногословный, молчал. Курасов тоже не спешил с ответами. Я смутился. Потом Соколовский спросил меня, зачем я задаю им такие вопросы.
— Ты спрашиваешь, с чего начать? А мы с нетерпением ждали тебя, чтобы узнать, с чего ты там начал и что у тебя получилось. Вот мы и сошлись. Нам, так же как и тебе, важно знать, с чего бы всем нам начать. Наверное, у вас в провинции быстрее и точнее можно получить ответ на вопрос: с чего начать? И действительно, на месте надо искать ответа, с чего начать. Это практические вопросы, и стоят они у вас острее, и там жизнь подсказывает ответы на них.
— Все это так, товарищ генерал, но, увлекшись поисками ответов на сиюминутные вопросы, можно зайти в болото, да так, что и не выберешься. Что касается проблем, которые всплывают там, на месте, у нас советчиков, и дельных советчиков, много. Да и сами мы стараемся вдумываться в суть происходящего. А что касается долговременных задач, очередности их решений, там ответа не получишь. Надо, чтобы вы сориентировали. Я задаю эти вопросы для того, чтобы обезопасить себя от неверных шагов, чтобы дров не наломать.
— Ты рано волнуешься. Сразу дров не наломаешь, если будешь с умом вести дело.
— Ну а если наломаешь дров, — вмешался в разговор Курасов, — поправим.
Я подробно передал содержание своей беседы с Бернгардом Кенненом. Из всего явствует, что нам надо сейчас немедленно произвести учет продовольственным ресурсам нового урожая, чтобы сохранить его по-хозяйски, чтобы не утащили на Запад. Основания для таких опасений имеются. Июль месяц — наступает уборка урожая. К сбору злаков и овощей надо подойти тоже по-хозяйски. Ведь надо целый год кормить население. Урожай будут собирать помещики и арендаторы, люди ненадежные. Обо всем этом надо думать уже теперь. Тем более нам. Провинция будет вынуждена кормить и население нашей зоны.
— Органы самоуправления еще не сформированы, а комендатуры, видимо, на всех фронтах всесильными быть не могут. Это мне приблизительно ясно. Если у вас нет других указаний, позвольте приступить к работе?
— Подожди, не торопись, — сказал Соколовский, — по всему видно, что вам яснее, с чего начать. Но вам должно быть ясно, что вы составная часть армии и данная вам самостоятельность нисколько не освобождает вас от подчинения военной дисциплине. Более того, военная дисциплина и близость вас к руководству армией помогут вам поменьше делать ошибок и быстрее справиться с недоразумениями, которые будут исходить со стороны воинских частей.
За все время нашей беседы Соколовский и Курасов стояли у стен, я — недалеко от двери. Никто не присел за все это время. Соколовский как бы ушел в себя, потом поднял голову, пронзил меня пытливым взглядом. Когда он хотел что-либо внушить очень важное, всегда поступал именно так.
— Ты сказал, что от нас зависит, чтобы ты не наломал дров. Да разве в этом дело. Дров можно наломать и с нашей помощью. А надо хорошо, очень хорошо понять, что и ты и мы все только начинаем действовать, делаем дело, которого и задолго до нас никто никогда не делал. Это мы впервые в истории начинаем преобразование Германии вместе с немцами. Поэтому-то мы и должны быть чрезвычайно предусмотрительными и не рубить с плеча, быть разумными, рассудительными хозяевами. Держите с нами связь, мы вам поможем.
Я понял, что и Соколовский и Курасов хорошо сориентированы, но им нужно было приобщиться к тому опыту на местах, который мучительно добывали мы изо дня в день. Надо втягиваться в бой и смотреть, что получается. Началась очень ответственная, кажется, самая ответственная и самая крупная по своим масштабам операция по созданию миролюбивой Германии. А успех сам собой не придет, его надо завоевать.
На прощание генералы посоветовали не терять головы. Товарищи, ждавшие приема, приставали с вопросами. Меня тянуло к месту «боевых действий». А Галле надо забыть, что тебя волнует лично, и беззаветно отдаться главному — увлечь за собой друзей-однополчан.

Искать мудрость у своих

Конечно, красиво бросить: «Вперед, в бой!» Но ни один бой не проходил без мучительного поиска штабами правильного подхода к решению поставленной задачи. В жизни мне всегда было ясно, что делать, не так трудно приходили решения и об очередности дел. А вот как делать, с чего конкретно начать, всегда рождалось мучительно тяжело. И в этих случаях я шел к людям, выспрашивал их, спорил, если было время, и потом вместе с ними находил ответы. И сейчас, посоветовавшись, пришли к выводу, что и в маленьком и в большом деле надо втянуться в него, в это дело, а на ходу внимательно следить за течением жизни, корректировать по месту и, найдя основную нить, решительно действовать. Да смелее действовать. Не думать, что можешь прожить жизнь без «шишек» на голове. Самое плохое решение может быть лучшим, чем бездеятельность в ожидании лучшего, идеально прекрасного финала.
Мы возвратились из «Кляйн Москау». Мои товарищи ждали, что я передам им руководства к действию, полученные от начальства. А я встал и ошарашил их простой банальной фразой, сказанной мне на прощание Соколовским. Но поскольку все несли ответственность за судьбу порученного нам дела, долг старшего начальника вынуждал меня сказать, что думают наверху, что думает сам начальник, спросить, что думают подчиненные, твои товарищи, посовещаться с ними.
Обо всем переговорили. И для надежности решили еще раз встретиться с Бернгардом Кенненом. Он был в обкоме компартии и быстро приехал. И снова беседа за полночь. Вопросов было много, но прошедшие два дня не прошли для нас даром. Заметно было, как все подросли за последнее время. Многое мы сами узнали, увидели, почувствовали. Личные наблюдения понудили задуматься над окружающим нас миром человеческих судеб, страстей, страданий. Вопросы в беседе с Кенненом ставились все более предметные, острые. За двое суток наши товарищи исколесили почти всю провинцию от Стендаля на севере до Цайца на юге, от Швайница на Эльбе до Альтмарка на северо-западе. Товарищи вникали во все тонкости устройства новой жизни: советских комендатур, районных магистратов, застывших заводских корпусов, созревающих злаков в полях, магазинов, складов. Нужно было знать все обо всем. Но самое главное, — узнать настроение людей, нужды немецкого населения. Настроения были разные, порожденные главным образом нищетой, крепко схватившей немцев за горло. На сей раз выступавшие на беседе товарищи больше говорили о насущных, конкретных проблемах, о которых они знали не понаслышке, а из встреч с своими соотечественниками.
Бернгард Кеннен объяснял политическую обстановку в провинции, положение различных социальных групп населения, положение и политический характер партий, разрешенных в советской зоне. Тщательно подбирал выражения в оценке их мест в блоке демократических партий, их социальной базы, их связей с западными зонами, с американцами в период пребывания тех в провинции. Ознакомил и с деятельностью церкви. Майор А. Макарушин заметил, что «посещение кирх не отличается бросающейся в глаза массовостью». Роберт Зивер объяснил это тем, что население еще не свободно от морального удара, нанесенного поражением Германии в войне с атеистическим государством, да и в последние годы немцы стали более равнодушными к кирхе, в их де краях это считается нормальным.
Роберта Зивера мы до этой встречи почти не знали. Коммунист, подпольщик, узник фашистского лагеря «Заксенхаузен». С ним мы позже крепко подружились. На вид это был коренастый мужчина с тяжелыми рабочими руками. Необыкновенно густые черные брови и пепельно-черная шапка волос придавали ему вид сурового человека. В действительности это был прямой, добродушный, скупой на слова и еще более скупой на похвалы человек. К тому, о чем он говорил, нельзя было не прислушаться. Я, когда доводилось слушать его, всегда проникался повышенным интересом к его тщательно взвешенной речи, каждое слово которой, каждую фразу он умел еще и отстаивать в споре с оппонентами. Когда же возник вопрос о назначении вице-президента провинции, Бернгард Кеннен, не задумываясь, назвал его кандидатуру.
Наконец, откуда следует ждать осложений? Социал-демократическая партия провинции попала в руки правых, явно с ганноверской ориентацией. К ним относится и руководитель СДП провинции Тапе. С уходом американцев все они маскируются под друзей и доброжелателей, а за их спиной стоит матерый провокатор Шумахер из ганноверского центра СДП. Мы искренне довольны, что лидеры этой партии в сильном разладе с партийными низами. Мы проверили на многих примерах и убедились, что низы СДП охотно идут на совместные мероприятия с коммунистами, а попытки лидеров столкнуть их с этого пути терпели провал. Это отрадно. В Дессау лидер СДП Юнгман стоит ближе к Отто Гроттеволю. Там обстановка более благоприятная, чего нельзя сказать о Магдебурге.

Богатый уголок Германии

Провинция Саксония-Анхальт — промышленно-аграрный уголок Германии. Плодородная пойма рек Эльбы, Зале и притоков выглядит солидным аграрным районом, откуда поступает заметная доля сельскохозяйственной продукции Германии. В провинции возделываются ячмень, рожь, пшеница, овес, картофель, самые распространенные культуры — сладкий люпин, турнепс, брюква, свекла. Люпин и турнепс дают много азота в почву. Турнепс с первыми заморозками запахивают в почву, как азотистое удобрение. До семидесяти процентов земли принадлежит помещикам. Половина ее сдается в многолетнюю аренду. Помещик в провинции — фигура очень сильная, их здесь насчитывается около тысячи, также им принадлежит и большинство лесных угодий.
Промышленность провинции базировалась на разработке и использовании бурых углей, как энергетического материала, так и в химии, на кальцинированной и каустической соде и больших запасах соли. Химия была представлена предприятиями по гидрации бурых углей, бензиновой и парафиновой промышленностью. На базе силезских углей развивалось производство синтетического каучука на заводе «Бунаверк» в Шкопау. Рядом с ним имелся завод по производству высокосортных авиационных масел и многое другое. В Мансфельде горном давно уже разрабатываются залежи очень бедной медной руды и серебра, идущего главным образом на производство столовых приборов. В Биттерфельде было развито алюминиевое производство и изготовление деталей для авиационной промышленности. На комбинате «Иг Фарбен Индустри» была налажена штамповка мощными прессами крыла самолетов. Там же начинало развиваться производство искусственных алмазов. В г. Вольфене было в широких масштабах налажено производство фотопленки, на заводе «Агфа», в этом же районе широко развито производство взрывчатки и порохов для армии, производился цемент высоких, по тем временам, марок. Самым крупным металлургическим и машиностроительным центром был Магдебург. Это, точнее говоря, был центр крупного машиностроения, моторостроения, если брать не только сам Магдебург, но и окрестные города. В Дессау на Эльбе, в непосредственной близости от Вольфена, было начато проектирование и опытное производство турбин для турбореактивной техники. В Галле располагался крупный по тем временам завод по производству вагонов для железной дороги.
Провинция действительно счастливо сочетала в себе и богатства естественной природы, и успехи промышленного производства. Действительно благодатный уголок Германии. Нужно сказать еще, что более 36 процентов всей площади провинции покрыто лесами. Все они необычайно ухожены с исключительной любовью. В лесах собирают все отходы: еловые шишки, опавшие или срубленные при чистке леса сучки, пни на делянках, сведенных по плану, упавшие деревья, которые в немецких лесах увидишь так редко. Вырубку тут же огораживают и засевают вновь.
И вот все это, за исключением леса, в три апрельские утра было предано огню, исковеркано, словом, разрушено тремя налетами американо-английских воздушных эскадрилий. Нам горько вспоминать, с какой безжалостностью гитлеровские головорезы предавали огню и мечу богатства и народ нашей родины. Прошли десятилетия, а мы все помним эти страшные годы и все стараемся подавить в себе эту свою ненависть, свой гнев к гитлеровским головорезам. Но разве чем-либо отличаются американские и английские летчики, хотя они и были нашими союзниками, от гитлеровских варваров, при случае готовых выдать свое человеконенавистничество за помощь нашей армии. Они уничтожили Дрезден, Лейпциг, Галле, Биттерфельде, Дессау, Магдебург, восточную часть Берлина без всякого военного оправдания. Война подходила к концу. До победы оставалось всего лишь 20 дней, фашисты на фронте наших союзников не сопротивлялись, это союзники прекрасно знали. Но чем же руководствовалось Верховное командование союзников, решаясь на массовое уничтожение мирного населения, на истребление жизненно необходимых в мирное время объектов, водопроводов, продовольственных складов, жилья, госпиталей? Дальше потрясенный мир ждали Хиросима и Нагасаки, Корея и Вьетнам. А дальше?..
Их замыслами руководила ненависть ко всему живому, к Советскому Союзу. Они знали, что после Ялтинской конференции намеченные к бомбежке города перейдут к советскому командованию, поскольку все они находились в зоне оккупации, определенной в Ялте Советскому Союзу. И для западных держав было верхом лихости и ненависти оставить нам не города, а развалины, которые мы должны вместе с немцами восстанавливать. Именно такой вывод напрашивается, когда всматриваешься в почерк бомбежки Берлина. Разбомбили восточную часть Берлина и сохранили почти нетронутой всю западную часть, кроме Веддинга и части Шпандау. Как можно объяснить, что в Кепенике была нанесена масса разрушений, а акционерное общество «Кодак» с капиталом США осталось невредимым? Что ни говорите, а этими воздушными налетами управляла опытная рука заклятых империалистов, которым безразлично все, что им не принадлежит, или чем воспользоваться они не могут.

Кому вручить управление провинцией?

Какой бы вопрос ни решали, а из головы не выходил этот. Действительно, кому доверить образование органов немецкого самоуправления? Где взять верных людей? Что ты знаешь о немцах, которых ты только что увидал, когда только что смолк грохот артиллерийской канонады, когда в твоей груди еще самым жарким жаром пылает гнев к поверженной гитлеровской Германии, когда немцы еще живо ощущают во всем дыхание поражения и сознание мучит близость победившего солдата, когда немец еще не знает ни самого солдата, ни образа его мысли и его поступков. Как этот чужой солдат поведет себя сегодня, завтра в отношении моих детей, в отношении моих дочери, сына, когда все еще неясно, не устоялось, полно неизвестности.
А жизнь? Жизнь требовала найти в немецком населении таких людей, которые уже поднялись над этой тучей мучительных вопросов, и для них многое проясняется, они что-то видят впереди, что-то затаили в своих прогнозах, загорелись какими-то своими надеждами. Пусть они пересыпаны, как нафталином, сомнениями, но это ведь надежды, и их надо оберегать. Найти бы таких, которые поверили в твою искренность, в чистоту твоих мыслей, в твое бескорыстие, хотя бы задумались над доброжелательным смыслом твоих слов, каждый раз, когда ты встречаешься с ними, немцами.
Кажется, проще выбрать в лесу подходящее дерево, спилить его, и станет ясно, достаточно ли оно качественно и подходит ли оно для замышляемого тобой строительства. А тут надо в самом сложном человеческом «лесу» найти подходящего человека на ответственный пост. Как можно сделать такое, не познав самого народа, его психики, его духовного мира, его нравственных черт, познать быстро, время-то не ждет. Но наш жизненный опыт, и наши исторические связи с компартией Германии, и наше идеологическое родство давало нам основание видеть верный источник быстрого решения вопроса.
В последней беседе с Бернгардом Кенненом мы договорились: он будет тормошить демократические партии, а мы разъедемся по нашим комендатурам и совместно, одновременно начнем искать верных людей. Могут задать вопрос, зачем было ломать голову, назначили бы коммунистов, освобожденных узников гитлеровский концлагерей, и дело с концом. Очень разумно. А если подумать, взглянуть на социальную среду немецкого общества, если представить себе руководителя, который, пусть не коммунист, не каторжанин, но тоньше, скорее может проникнуть в сердца немецкого населения и вызовет своим обликом, поведением симпатии к государственным учреждениям, которые ты формируешь.
Начали формировать блок антифашистских демократических партий. Каждая такая партия блока рассчитывает на участие в управлении страной. Попробуйте пренебречь этим элементом, и вы вместо объединения всех демократических сил при решении острых социально-политических проблем послевоенного развития Германии получите врагов, да еще каких врагов. И тогда мы правильно поступили, начав переговоры со всеми партиями демократического антифашистского блока. Надо было учесть умонастроения всех союзников антигитлеровской коалиции, и тем самым способствовать укреплению этого блока. С ними обговорили те кандидатуры, которые, по их мнению, желательно иметь у руководства органов самоуправления провинции и всех округов и районов.
Назад: Будни
Дальше: Профессор Эрих Гюбенер