Книга: Записки военного коменданта Берлина
Назад: Предисловие
Дальше: Война окончена. Тревога остается

Будни

Встреча с журналистами западных держав

Встреча шла своим чередом. Возникало много возможностей для наблюдения за реальными процессами, которые протекали как в немецком народе, так, конечно, и в лагере наших союзников. Мы могли сравнивать свои наблюдения и строить свою практическую и политическую линию, выгодную немецкому народу и нам. В конце 1945 года — это было, насколько мне помнится, в ноябре или в декабре — мне по долгу службы довелось встретиться с самой шумливой публикой, с журналистами западных газет, в Галле. Шла довольно интересная беседа. Было много острых вопросов, касающихся и настоящего и будущего Германии. Тогда многие корреспонденты высказывали сомнение, почему советские военные так близко и конкретно принимают участие в восстановлении немецких заводов, например, «Брабаг» в Магдебурге и Цайце, «Лейнаверк» в Мерзебурге, «Бунаверк» в Шкопау, фабрики «Агфа» в Вольфене и прочих. Их раздирало любопытство в социологическом плане и тревога — не возникнет ли здесь нечто вроде советско-немецкого альянса. Никто не верил в искренность наших намерений. Трудно разубеждать человека, пришедшего к тебе с готовой формулой и готовым ее решением.
Мы спокойно доказывали им, что советские люди искренне верят, что самый лучший путь к дружбе и сотрудничеству и взаимопониманию между народами — это возрождение у побежденного народа надежды, возрождение источников жизни. Мы рассказывали, что это не так просто достигается, но это не порочит самого пути к истине. Ничто так не угнетает побежденный народ, как одиночество и злобное самодовольство победителя.
Мы знали все это по своему историческому опыту. В нашей истории было много такого, что теперь заставляет нас думать над судьбой побежденного народа. Мы научены опытом нашего народа после Октября. Наши критики должны были считаться с тем очевидным фактом, что в послевоенном развитии в Европе участвует народ великой Страны Советов, которому известно, как важна для побежденного народа поддержка другого народа. Мы знаем, что не всегда эту поддержку принимают непредубежденно, и все-таки как это важно для укрепления дружбы между народами.
Наша Советская армия пришла к победе, и это бесценное качество, порожденное Великим Октябрем. Только этим и можно объяснить, что именно наша, советская, ротная кухня кормила немецких детей, матерей, стариков, только этим и можно объяснить, что в наших армейских госпиталях лечили немцев, больных тифом, дизентерией, спасали жизни людей. Наши инженеры вполне сознательно восстанавливали электростанции и электросети, телефонные линии, водопровод, газопровод, метро, трамвайные пути и подвижной состав. Фашисты в Берлине затопили метро. Советские инженеры и немецкие рабочие исправили повреждения и восстановили движение в подземке. Тем детям, которых спасли наши солдаты, теперь где-то полсотни лет. Срок немаленький, чтобы разобраться, насколько искренняя помощь была оказана тогда человеком человеку.
Все это необычно было тогда для западного журналиста, для европейского обывателя, привыкшего мыслить категориями личного интереса, масштабами «моей выгоды». Для советского человека это было нормой поведения, нормой его нравственной сути. Этим-то и отличается социалистическая мораль от морали капиталистической.
А если бы взять эту нашу помощь не изолированно, помощь как таковую, а в связи с той политикой, которую проводил Советский Союз и в войне, и после нее, то станет вполне очевидной правильность именно такой политики. Поставим тот же вопрос, но с другой стороны. Почему западные оккупационные власти пренебрегли интересами немецкого народа, раскалывая Германию и тем более большой город Берлин? Почему они пренебрегли муками и страданиями целого народа, обрекая его на эти страдания? И, не задумываясь, вопреки им же подписанным союзническим решениям, бросились сразу после войны, если не раньше, в первую очередь спасать германские монополии, германских милитаристов и милитаризм, прусского помещика, военных преступников и виновников войны? Почему они взяли их под свою защиту, укрывали их от законного союзнического возмездия? Об этом и теперь стоит серьезно подумать всем, кто не хочет войны и последовательно борется за мир.

Лица и маски

Конечно, нельзя так подходить к немецкому народу, как к некоему одноликому явлению. Мы ведем разговор о немецком народе, как он выглядел на второй день после войны, кроме того, Германия относилась к империалистическим странам с очень сложным социальным составом. В Германии на равных действовали и прусские помещики, и капиталистические монополии. В этой стране были сильно представлены капиталистические классы — буржуазия и пролетариат, а в деревне господствовал помещик и порожденный им сельский рабочий, арендатор. Крестьянин как таковой почти отсутствовал, зато арендатор кое-где походил на нашего кулака. В стране сильно представлена техническая интеллигенция и другие слои интеллигенции. Естественно, все они по-разному приняли поражение Германии и разно вели себя после войны.
В моей памяти остались несколько типов немцев, с которыми свела меня судьба в Галле. Они дают некоторую характеристику социального состава Германии тех времен. Речь идет об июне 1945 года. В Галле подвизался в должности обер-бургомистра д-р Лизер. Внешне этот приятный господин, хороший собеседник, знающий человек. Но он всегда всего боялся. Это как раз тот обер-бургомистр, который поехал навстречу американским войскам и передал ключи от города без боя. Разумеется, мы стали присматриваться к людям, ну и к нему. И боясь, как бы русские не напали на след его связей с американцами, он выбрал, как говорят, ночь потемнее, и смылся в американскую военную зону.
Как-то явился на прием директор-распорядитель одного германского банка господин Шталь и предложил целую теорию финансового спасения Германии. И когда в беседе обнаружилось, что он печется о спасении немецких монополий, разговор был закончен, а «спаситель» исчез.
Однажды на прием явился инженер с образцами изделий из древесной стружки и опилок. Он демонстрировал огромную силу сопротивления этих изделий, принес и клеевые растворы, и технологию производства. Все это он передал нам безвозмездно. Мы поблагодарили его. Я потом встречал этого инженера. Он остался строить демократическую Германию вполне искренне.
И теперь не выходит из головы примечательная фигура профессора Эриха Гюбенера. Я наткнулся на него в поисках немца на пост президента провинции Саксония-Анхальт. Он был довольно пожилой. В 1945 году ему было не менее 65 лет. Возраст солидный. Он долго и доказательно сопротивлялся моему предложению и наконец согласился. Это очень располагающий к себе собеседник, всегда подтянутый, аккуратный, несмотря на свои годы, необыкновенно обязательный в деловых отношениях, глубоко принципиальный. Какой бы вопрос ни обсуждали с ним, он по каждому, даже неожиданно возникшему, имел свои суждения. Это тот собеседник, который свободно подает разумные советы. В беседе он всегда оборачивался к вам какой-то дотоле неизвестной стороной. Мы многое узнавали от него, чего до этого не знали. А не знали мы в первое время, к несчастью, очень много. Многое для нас было ново, незнакомо. У нас с Гюбенером, сколько я помню, никогда не было сразу общего мнения, но прощались мы всегда с приятным сознанием, что договорились, и все стало ясно нам обоим. Он вместе с Коммунистической партией Германии в Саксонии-Анхальте последовательно провел все социально-политические реформы, был участником образования Германской Демократической Республики. И, когда силы оставили его, он попросил отпустить его. Вскоре он умер. Это либеральный демократ, революционный попутчик, убежденно сознававший коренные причины страданий немецкого народа и положивший много сил для искоренения причин, их породивших.
На пути, рядом, в глубоком содружестве встретилось очень много революционеров дела — коммунистов, познавших радости и горечь своего отечества. А среди них Роберт Зиверт, вице-президент провинции Саксония-Анхальт. Узник гитлеровских концлагерей, профессиональный революционер-рабочий. Человек с острой памятью вообще и на лица в особенности. Это помогало ему находить корень вопроса и правильное решение. Это был кристальной чистоты человек, большой друг Советского Союза.
Все это социально-политические типы, характеризовавшие немецкий народ, его разноречивость, неоднозначность. Прошли с тех пор годы. Изменилась страна во всех измерениях. Изменилась к лучшему. Но процесс этого изменения прошел не сам собой. Революционная гвардия коммунистов шла впереди народа. А среди немцев были и те, кого одолевало сомнение, слабость перед трудностями, а их было вдосталь. И паника охватывала людей, неуверенность, разочарования. И революционная гвардия коммунистов была рядом. Она, именно она помогала простому человеку преодолеть сомнения, трудности, неуверенность, останавливала перед опасностью паники, вселяла веру в торжество социалистического начинания, помогала осознать великую связь маленькой, будничной, скучной на первый раз порученной работы с великими задачами построения социализма. И то, что мы видим сейчас, спустя почти сорок лет, это дело авангарда Социалистической партии Германии. К этому можно добавить, что мы имеем дело с очень дисциплинированным народом. Это давно стало национальной чертой ГДР.

На Эльбе, немецкой реке (апрель 1945 года)

В апреле 1944 года в ряде районов фронта Советской армии враг был изгнан с территории СССР. Наша 61-я армия в районе Столин — Пинск готовилась к последнему сражению на белорусской земле, боям за Пинск, Кобрин. Войска армии подошли к фортам Брестской крепости. Еще удар, и войска 9-го гвардейского корпуса генерала Халюзина ворвались в крепость. Армия, истощенная в боях, была ослаблена, выведена в резерв Ставки в районе между Брестом и Белостоком. В наши края спешно шли эшелоны с людьми, техникой, запасами снаряжения и продовольствия. Армия доводилась до полной штатной численности. Усиленно шла боевая подготовка молодого пополнения. Работали и днем и ночью. От успешного обучения молодняка искусству ведения ближнего боя, наступления, лихой атаки, преследования противника зависела судьба армии в предстоящих боях. Мы стояли на нашей границе, и, естественно, армия готовилась к войне за пределами нашей страны. Во второй половине 1944 года начался беспримерный интернациональный подвиг Советской армии по освобождению восточных государств и народов Европы от гитлеровской тирании. Так мы думали. Но события круто изменились. Наша армия спешно была переброшена в полном составе в Латвию с целью освобождения Риги. И только поздней осенью, уже с либавского направления, армия снялась и с еще большей быстротой была направлена в состав Берлинской группировки. В начале декабря мы заняли плацдарм на реке Пилица, левом притоке Вислы, в непосредственной близости от Варшавы.
Общее наступление войск фронта назначено на 14 января. Это знал каждый солдат и офицер, а в конце февраля части и соединения 61-й армии вели бои за Альтдамм на Одере.
Но все до единого думали о последнем ударе по врагу. Все солдаты и офицеры всматривались в мутные воды Одера, сознавая, что вот-вот река будет форсирована, и начнется главное, когда враг будет повержен в его логове в Берлине.
Апрель на Одере и Эльбе сильно походит на наш белорусский апрель. И птицы как наши, как в лесах Бреста или Пинска, и зелень, и трава такая же, и вода в речках, в ручейках течет такая же коричневая, как у нас.
Перед общим наступлением войска армии передвинуты были южнее. Теперь полоса наступления армии шла по оси Бадрайенвальде — Финнов — Шубин — Ной — Рютин — Кирицы — Виттенберге. Из Военного совета фронта вернулся командующий армией генерал-полковник Павел Алексеевич Белов. Это было за несколько дней до общего наступления фронта. Он сообщил, что нашей 61-й армии поставлена задача, действуя в полосе с осью Бадрайенвальде — Финнов — Шубин — Ной — Рютин — Кириц — Виттенберге, надежно прикрывать правый фланг главной группировки войск фронта, наступавшей на Берлин, предотвратить прорыв противника к Берлину.
Инженерные войска провели подготовку к форсированию Одера главными силами армии в районе Бад — Фройенвальде. Противник поливал огнем этот отрезок Одера из всех видов артиллерии и минометов. По всему было заметно, что на этом участке оборона не отличалась ни глубиной, ни плотной концентрацией огневых средств. В этот раз фашисты защищались слабее, чем на Висле в январе 1945 года. С началом общего наступления фронт противника был прорван главными силами нашей армии, и на следующий день бои шли в районе Шубина. Сильного сопротивления враг не оказывал, а к 2 мая части Гвардейского корпуса достигли правого берега Эльбы. Первой подошла к Эльбе 12-я гвардейская дивизия. Об этом 27 апреля 1945 года полковник Малахов доносил командованию.
Эта пора года сильно походила на наши белорусские весны. Как и у нас, апрель на Эльбе отдавал испариной земли. Природа пробуждалась по своим законам. Ей не было дела до того, что люди ведут войну, что одних вот-вот охватит бурное волнение победы, а другие будут раздавлены крахом взращенных ими иллюзий. Всюду пробивалась жизнь. Метались в свадебном азарте утки в многочисленных канавах, озерах, речушках, по дорогам бегали стайками куропатки, перелетали встревоженные фазаны. Лес наполнился птичьим гомоном. По лесу и на пашне метались звери.
Все, как у нас, и все по-иному, по-своему, по-немецки. Весне послушно покорялась вся живая природа, повторяя свой привычный бег, но дыхание войны, длившейся вот уже 48 месяцев без передышки, все явственнее веяло весной победы. Люди пережили полных три военных весны. Шла четвертая. Она принесла людям нечто такое, что через десяток дней будет названо победой и миром. Как бы ни привыкли солдатские ноги шагать по дорогам войны, а все-таки победы и мира ждали все — и солдаты, и офицеры, ждали и настороженно всматривались в отчаянные поиски врагом возможности своего спасения. Через трое суток осатанелый берлинский гарнизон капитулирует. Твердолобые гитлеровские генералы поймут, что сопротивление бесполезно. Но каждая минута войны полна внезапности. И эта внезапность прорывалась неожиданно справа и слева. Разбитые гитлеровские части беспорядочно устремились в район Виттенберге — Бюлов, чтобы тут махнуть через Эльбу и сдаться в плен американцам. Когда войска охватывает паника и они становятся неуправляемыми — такие в боях крайне опасны. Лавина остатков былой гитлеровской «непобедимой» армии двигалась к Эльбе. Командующий артиллерией генерал-полковник П. А. Белов приказал командиру 23-го стрелкового полка генералу Ивану Васильевичу Вахромееву направить в район Бюлова на правый берег Эльбы усиленный стрелковый полк, отсечь от берега бегущих немцев и пленить их. По совету начподива 23 СП Александра Ивановича Фролова был выделен 117-й стрелковый полк. Командир этого прославленного полка Федор Иванович Винокуров, Герой Советского Союза, в ночь на 1 апреля, сбивая на своем пути сопротивление небольших и разрозненных групп немцев, вышел к исходу дня к Эльбе.
В Военном совете армии было высказано опасение, что на Эльбе может получиться осложнение с американцами. Мне было поручено срочно пробраться на Эльбу в район действий 117-го стрелкового полка и помочь командованию полка разобраться в сложившейся обстановке. Ночью с первого на второе апреля я пробрался на Эльбу.
Федор Иванович Винокуров, достигнув Эльбы, застал там следующую картину. На берегу скопилось несколько тысяч немецких солдат и офицеров. Все рвались переправиться на левый берег. Многие побросали оружие, снаряжение, обмундирование и в чем мать родила вплавь перебирались на другой берег. Чуть выше по течению бойко работали американцы, переправляя на своих плавсредствах гитлеровских вояк. Винокуров оттеснил немцев от берега и пленил более шести тысяч человек. Переправу прекратили. И, к всеобщему удивлению, встретили недовольство со стороны своих союзников, почему им не дают сделать «доброе» дело — переправу немецких солдат на свою сторону. Чувствовалось, что это был не просто ропот, но и протест. Об этом можно судить по тому, что американское военное командование выслало на переговоры с Винокуровым по этому поводу командира полка 23-й пехотной дивизии подполковника Г. Трумена. Этот американский представитель довольно возмущенно настаивал на продолжении эвакуации немцев на их сторону. Винокуров с присущим ему спокойствием спросил Г. Трумена, почему он ведет себя так, будто мы уже не союзники, а в районе боевых действий должны следовать указующему пальцу господина Трумена.
— Мы, как и вы, пришли на Эльбу с одной целью — разгромить фашистскую армию и гитлеровское государство. И мы в районе своих боевых действий в вашей помощи не нуждаемся.
Американский подполковник понял, что «заехал» не туда. Стал просить Винокурова разрешить ему эвакуировать немецких раненых. Винокуров и тут спокойно сказал подполковнику Г. Трумену, что в этом также нет необходимости.
— Мы располагаем достаточно солидной госпитальной базой, чтобы принять на излечение немецких раненых, как это мы делали на протяжении всей войны.
Полковник не ожидал такого оборота переговоров, иначе он не пришел бы на переговоры. Ну кому, скажите, приятно вернуться назад ни с чем. Взволнованный неудачей, раздраженный, подполковник сухо раскланялся и отправился к стоявшей на берегу лодке.
— Странно ведут себя союзники, — сказал Федор Иванович, — помогают немцам бежать от советского плена. Почему? Матерятся, когда не дают им осуществить задуманное.
Начподив А. И. Фролов, ехидно прищурив глаз, говорит своему закадычному другу:
— Чудак ты. Чего же удивляться, они всю войну думали, что Советская армия не придет на Эльбу, а приползет на брюхе, и что они при первой же встрече нажмут своим коленом на спину своих союзников и будут делать все, как им захочется. А тут появился на берегу русский Стенька Разин — Винокуров, и сказал своим американским союзникам — не сметь этого делать. Мы в вашей помощи в районе действий Советской армии не нуждаемся. Вот потому-то он и возмущался поначалу. И только прикинув, что его союзник не лежит на брюхе, а спокойно говорит — не сметь проникать в расположение советских войск, он прикинул и другое. Ему представилось, что в твоих словах, Федор, сила могучая. Вот так-то.
Каким-то могучим взрывом донеслась до нас тогда желанная весть о том, что советские войска штурмом овладели Берлином. Радость была неописуемая. Сердца солдат и офицеров наполнились каким-то сильным горением и осветили даже самые суровые лица, притушили самые непереносимые страдания.
Утро 2 мая было сравнительно ясное на Эльбе и, как бы в ногу с победой, как-то по-особому открылись и небо, и лес, и еще не успевшие зазеленеть кусты. Так, наверное, по всем солдатским дорогам войны от Москвы до Эльбы ликует природа, ликуют люди, ликует все живое на земле. И только горечь утрат друзей, холмы их молчаливых могил, дорогих нам могил, щемила грудь. Каждый старался отыскать в своей памяти такие слова, которые вобрали бы в себя все нечеловеческие жертвы нашего народа и образы всех тех, кого нет среди нас, и выразить ту мысль, которая рвалась наружу, — все это сделали вы, мои дорогие соотечественники. Ради победы, которая теперь уже наступила, ради мира, который наступит, и который надо защитить, отстоять. Все войны кончались победой одних и поражением других, но за этим следовали новые войны. Так вот, эта война, которая принесла нам победу, должна положить начало новой эпохе, эпохе мира. Но, как видно, за мир надо бороться…
При беглом опросе пленных там же, на берегу Эльбы, гитлеровские вояки рассказали, что их командование убеждало их скорее добраться до американцев, и тогда они наверняка будут спасены для Германии, а если попадут в плен к русским, их или расстреляют, или в крайнем случае угонят в Сибирь, и они там сгниют. Вот что погнало их к переправе через Эльбу.
На берегу Эльбы, в отдалении от солдат, стояла небольшая группа женщин, одна из них была особенно возбуждена. Вот она направляется к Винокурову и требует, чтобы им разрешили перебраться на тот берег.
— Почему вы настаиваете на этом? — спросил он.
Та, которая волновалась сильнее других, заявила, что там, у американцев, немецких солдат оставят в живых, а вы уничтожите их, и что они, женщины, тоже требуют переправить их.
Винокуров еле сдерживал себя. Немка зло посмотрела на него и с раздражением прокричала:
— Я знаю, почему вы не отпускаете нас к американцам. Среди нас есть молодые, и они вам нужны для забавы.
— В таком случае, коли вы этого опасаетесь, ступайте по домам, — сказал я, — и не появляйтесь здесь среди солдат.
Пока шла перебранка с немками, собрали несколько машин, на которых отправили их и детей в Бюлов. Какой же ужас был на лицах этих немок, когда их сажали в машины. Им, видно, казалось, что они пропали. До Бюлова было не более шести километров. На углу у серенького двухэтажного дома машина остановилась. Старшина, обращаясь к немкам, еще раз повторил, чтобы они шли по домам. Через минуту около машин не было ни души. Первой убежала наиболее активная из них.
— Вот как получается, — заметил небольшого роста автоматчик, — выслушали на Эльбе упреки немок, уговаривали их пойти домой, потом подвезли на своих машинах до города, снова объяснили им, почему не надо удирать из своих домов к американцам, и только потом твердо скомандовали разойтись по домам. Что бы делали в таких случаях немцы на нашей земле? Они согнали бы всех в кучу, чтобы не тратить много патронов, и расстреляли бы всех.
— У нас разные цели в войне, — говорю я автоматчику, — они к нам войной, чтобы уничтожить славян всех до одного, а мы прогнали их со своей земли и пришли уничтожить гитлеровскую армию и освободить самих немцев от коричневой чумы. Они выбирали свои средства, чтобы решить свою задачу — уничтожить наши народы. Мы выбрали свои средства, чтобы вызволить немецкий народ из фашистской неволи. Но наши цели трудно сразу понять простой немецкой женщине или тому пленному гитлеровскому солдату, который слезно просил отпустить его в американский плен. Немецкий обыватель так нафарширован фашистской пропагандой против нас с вами, что готов броситься в омут головой, лишь бы не быть рядом с советским автоматчиком. А вот пройдет время, немного времени, все притрется, все станет на свои места, люди поймут всю бездну своего безрассудства. Мы, я так думаю, еще увидим это. Вы же сами видели, как пожилая женщина рванулась к вам, схватила вас за руку, чтобы поцеловать ее. Вы не задали себе вопрос, почему она это сделала?
— Она от перепугу это сделала.
— Нет! Она неожиданно для себя увидала в вас солдата с ружьем, не головореза и живодера, каким десятки лет рисовали в Германии русских, а человека, которому равно дорога жизнь человеческая, француз то или немец. Она в ваших глазах прочитала, что вы пришли не за ее жизнью, не за ее свободой. Конечно, она ушла от нас так же стремительно, как и все эти женщины, спеша обогнать пулю, которую, по ее разумению, вы могли бы пустить ей вслед. Но и этого не случилось. А теперь она сидит где-то в этих домах и передумывает всю свою жизнь, а главное, — думает над тем, как ее фашисты обманули.
Я помню, как в период Гражданской войны здесь, в Германии, «красных комиссаров» рисовали на антисоветских плакатах не иначе как с кинжалами в зубах. Это карикатура, конечно, но она была предназначена запугать насмерть немецкого обывателя, который не привык думать и принимает на веру все, что ему скажут. Слов нет, опасный это слой населения в любой стране. Но бороться с ним надо терпеливым перевоспитанием. Они поймут свое заблуждение, когда сравнят поступки солдат своей армии у нас в Белоруссии с тем, как ведет себя советский солдат-белорус в отношении немецкого населения здесь, в Германии. Мы должны им помочь в этом повороте к истине.
— Понимаю, — продолжал я, — как тяжело нам, пришедшим в Германию, сдержать жгучую ненависть к тем немцам, которые убивали наших детей на оккупированной ими территории. Я, например, признателен вам, что вы не пустили в ход оружие против скопившихся на берегу немецких солдат. Хотя ваша и моя ненависть давит нас своим непосильным грузом, но вы нашли в себе достаточно мудрости и мужества, чтобы обойтись без жертв. Так и должны поступать наши воины.
В другой дивизии солдаты рассказывали мне такой случай. Когда мы вышли на берег Эльбы, на нашей стороне была пришвартована сухогрузная баржа. А ночью ее «как шайтан проглотил». Пропала баржа. Часовой говорит, что он и отошел-то от нее всего на пол часа. И пропала баржа. Стали шарить биноклями по берегу. Кто-то заметил. Она стояла спокойно ниже по течению, но на стороне американцев. Часовому беда — у него из-под носа увели баржу. Тогда товарищи решили помочь часовому, взяли лодку и длинный металлический трос, а на берегу валялось много такого лома, сели в лодку, тихо подошли к барже, сняли ее с якоря и потащили ее на свою сторону. Поначалу травили трос, а баржа стояла неподвижно, потом потянули трос, и баржа сдвинулась. А когда операция «баржа» была закончена, на американском берегу завозились. Вот так-то бывает. Думали, что американцы сидят себе тихо в сосновом лесу, ан, когда нужно что-либо оттяпать у нас, они тут как тут.
— Так вот и у вас в полку. Запоздайте вы на три часа, они всех бы немецких вояк перевезли к себе. Советский воин не должен пропускать мимо себя ни одного факта, не задав себе вопроса: а почему? Вот я и спрашиваю вас, почему американцы ведут себя так, ведь они наши союзники, и им известно, что наш берег не пуст, и мы «не лыком шиты».
Теперь мне задавали вопрос, и я должен был ответить, почему американские солдаты ведут себя так вот, как на переправе через Эльбу. А когда солдат не сработал, пришел подполковник Трумен и еще более настойчиво потребовал разрешить переправу гитлеровцев на их берег. Дело все в том, что американскому солдату в высшей степени наплевать, в какой плен пойдет немецкий солдат. А вот подполковник Трумен, тот думает по-другому, и другой смысл вкладывает в приказы своим солдатам о переправе немцев на свою сторону. Трумен — делец, и смотрит на этих немцев, как на приобретение, авось когда-нибудь пригодится. Только так можно ответить на ваш вопрос. Трумен знает, что немецкие солдаты ненавидят Советский Союз и они ближе к нему по своей сути. Вот он и подбирает их в надежде, что они когда-нибудь пригодятся.
Мне было важно то, о чем говорят солдаты, что они думают, а я больше молчал. Солдатам страсть как хочется рассказать, особенно гостю издалека, все, что они узнали, за чем наблюдали. Я сидел и слушал. Хоть это и не в моем характере, но я удержался от высказываний. Думал — еще будет время рассказать, что надо. Главное, надо тему бойкую выбрать, такую, которая волнует солдата.
— Вы не были еще на песчаной гряде Эльбы?
— Нет, конечно, — я говорю.
— О!.. это интересная картина, хоть художника заказывай.
— Да, есть у нас хороший художник Серов. Он может все это запечатлеть. А что там такого интересного?
— Да знаете, бегали от нас немцы. Ну, вам известно, что убегают всегда быстрее, ну, вот фрицы воспользовались этим, мотнули сразу за Эльбу, поснимали с себя все и в чем мать родила рванули на тот берег к американцам, а на нашем берегу набросали столько оружия разного, обмундирования, наград разных, так что можно новый фашистский полк собрать. Любопытно, и награды побросали, испугались, что по наградам вешать будут, а никто из них, ясно, повешенным не желает быть. Вот и все объяснение.
Тот же солдат задает, вроде бы мне, вопрос:
— Драпанули к американцам, и в чем мать родила, почему бы это? Неужто они были убеждены, что их там так примут, что и оденут и накормят?
— Чудак ты человек, — заметил сидевший рядом сержант, — не поймешь простой хитрости фашиста. Попали они к нам в плен, например, в вашу дивизию, его тут допросят с пристрастием: где, кого он замучил, что, когда поджег, у кого, что украл, какую деревню спалил; допросят и потом, глядишь, в каталажку угодишь. А там, у Америки, никто этого и не спросит, сгонят их, миленьких, в одну кучу и крикнут: «По домам!» И все тут. Вот почему и бежали туда.
Я рассказываю товарищам, как мы допрашивали военнопленных, взятых недавно частями 89 СК генерала Сиязова. Пленные рассказывали, что их инструктировали в последние дни офицеры на предмет того, что сдаваться в плен лучше американцам и англичанам, — там их лучше примут, а русские им все припомнят и уничтожат. Но ни один военнопленный, взятый нашими войсками, не был убит или как-нибудь физически наказан. Их собирали в пунктах, объявленных в приказе, и отправляли к нам в тыл.
— В Советский Союз?
— Возможно, и так. Покуда не разберутся в степени виновности каждого военнопленного перед советским народом, они должны содержаться как пленные.
В этот раз я рассказал товарищам о том, что теперь, когда война окончена, враг разгромлен, надо ждать встречи союзников для того, чтобы решить вопрос, как поступить с Германией, определить развитие Германии после войны. Я сам интересовался этой темой и просил товарищей поведать мне о своих наблюдениях, о встречах с немцами, о их поведении и отношении к Красной армии.
— Как сквозь землю провалилось гражданское население, будто его и вовсе никогда не было. Редко промелькнет какой-нибудь старик или женщина, и тут же пропадет, — говорил мне командир взвода.
— В поселках-то мы пока не стоим, а больше в лесу. Ну и встречи такие очень редкие. Надо бы узнать у солдат, которые стоят в населенных пунктах. Там, где расположен штаб полка, там изредка увидишь детей, стариков, — говорил разведчик, он все знает.
Разговор был на пути к штабу полка, на окраине поселка Бюлов на Эльбе. Около одного дома рядом с дорогой солдаты разговаривали со стариками немцами. Около них вертелись ребятишки. Стариков было трое. Один солдат, подбирая слова, что-то говорил, а немец очень медленно, вспоминая что-то, на ломаном русско-украинском отвечал солдату. Мы примкнули к этой группе и слушали, о чем идет разговор, а потом и сами вступили в беседу. Один из них побывал в русском плену на Украине в самом начале Первой мировой войны. Собеседник-то он был довольно ветхий. Ему было чуть более 75 лет. Но удивительно, что старик еще многое помнит о тех временах. Вспоминает русские и украинские слова, с трудом складывает их в фразы, вспоминает обстановку тех лет на Украине, где он был приписан в хозяйство богатого мужика, и о своих отношениях с украинцами. Старик уже знает, что Берлин пал и гитлеровская армия капитулировала, и, по всему видно, именно поэтому отважились они на эту встречу с русскими солдатами, им надо было самим почувствовать, что с ними будет. Жизненный опыт подсказал, что произошло такое, чего можно не бояться. Старый военнопленный спокойно рассказывал, как однажды в русском плену он попробовал у хозяина «самодельный шнапс». Все рассмеялись. Наконец старик спросил:
— Что вы будете делать с нами, немцами?
Этот вопрос был самым главным. Когда он задал этот вопрос, два его спутника вытянулись в ожидании ответа. Солдаты посмотрели на меня.
— Идите по домам, — я говорю, — не тратьте попусту время, иначе весну прозеваете, и осенью кушать нечего будет, с весной шутки плохи.
И видно стало по лицам старых немцев, что столь мирное завершение беседы ошарашило их. Солдат, собеседник старика, вынул из кармана кисет, скрутил папироску и подал кисет старику. Тот доверчиво посмотрел на солдата, оторвал листок бумаги, взял щепоть махорки и скрутил папироску. Показал всем — цигарка! Солдат чиркнул зажигалкой. Старик, как заправский знаток, сильно затянулся и… так закашлялся и долго еще кашлял, но «цигарки» из пальцев не выпускал, а когда кашель утих, переводя дыхание, со свистом выговорил:
— Сабыль… очень слой табак.
Солдаты от смеха животы порвали, как на представлении комика хохотали, слушая ломаные русские речи, украинские слова вперемежку с немецкими: «сабыль», «dizs und», «замосад», «тутун».
Когда старик увидал, что солдаты так заразительно и так искренне рассмеялись, а он вроде как виновник этого смеха, стал более развязным и разговорчивым. В группе солдат был переводчик, не так уж квалифицированный, но довольно смело переводил. Старику сказали, чтобы он говорил по-немецки. Старик обрадовался и стал рассказывать о последних минутах перед приходом Советской армии.
— Вы видите, немцев никого нет, кроме нас, трех стариков, да ребятишек. Они есть, но очень боятся, что вы их повесите. Перепуганы они. Умирать-то никому не хочется.
— Вы бы рассказали своим односельчанам, что русские этого не делали, когда вы были в плену на Украине, что русские не убивают мирных жителей. Вы-то знали об этом.
— Знал, конечно. В душе-то я не был согласен с тем, что говорили про русских фашисты. Но когда из года в год каждый день говорят, говорят. Раз не поверишь, другой, а потом начинает брать сомнение.
— Вы бы сказали тем фашистам, что они не правы, что они лгут.
— Сказать? Фашистам? Меня бы тут же расстреляли, как русского агента. А я уже стар и не хотел так умереть. Я подумал, будь что будет, но умру я своей смертью у себя дома. Нам говорили, что теперь русские не те, что были в Первую мировую войну. Теперь они все кровожадные коммунисты.
— Вы еще не были на берегу Эльбы? — спросил один солдат старика.
— Куда нам. Мы из подвалов не выходили, как только услыхали взрывы. Только мы трое и выползли узнать, правда ли все, что говорили про русских. Другие еще продолжают сидеть в подвалах или прячутся в лесу. Да вот ребятишки, глядя на нас, выскочили. Они голодны, — как бы извиняясь, прибавил он.
— Теперь-то вы расскажете, что их не расстреляют?
— Сказать-то скажу, да поверят ли? Вот ребятишкам поверят.
Около нас суетились ребятишки. Солдаты дарили им, что могли, что имели. Более всего сахар, иные из рюкзаков вытаскивали шоколад «кока-кола» и по кусочку отламывали и дарили своим юным «врагам». Те с удовольствием брали подарки и тут же бесследно пропадали где-то за углом крайнего дома у дороги.
Стайка ребятишек росла. Один солдат развязно пошутил:
— Когда же их настругали?
И, как бы в осуждение шутки, загрустивший его товарищ подошел к детям, взял самого маленького на руки и нежно прижал его к своей груди. Мальчонок чуть дичился, но не сопротивлялся. Он заметно обмяк и как-то неожиданно прильнул к воину, как будто так и должно было быть. Но солдата охватила тревога, он боялся, что эта маленькая крошка сорвется в испуге и убежит. Им обоим стало тепло.
Сам же этот солдат в это время душою был далеко от Эльбы. Тоже на реке, только на другой, под Таганрогом, на реке Миас, где родился, где прожил большую часть своей недолгой еще жизни. Он был грустен, стоял рядом с однополчанами и не замечал окружающего его мира.
Где же ты бродишь, славный воин, что так растревожило тебя в первый час послевоенной тишины? Теперь-то не оборвет твою жизнь шальная пуля, теперь-то ты стоишь на земле поверженной гитлеровской Германии, как победитель. Теперь-то никто не помешает тебе обнять своих детей, жену, мать-старушку.
А солдат продолжал держать на руках немецкого мальчика и грустил.
Из-за угла метнулась молодая женщина, подбежала к солдату, выхватила из его рук ребенка и мгновенно скрылась за домом. Солдат растерялся, как-то согнулся, притих и еще больше ушел в себя.
Это был разведчик Андрей. Парень он был высокий, стройный, весельчак, песенник. Товарищи любили его за необыкновенную храбрость и удивительно тихий нрав. А когда он запевал, песни лились то как чистые звуки родника, то раскатистые волны морского прибоя. Тогда он становился очень красивым — душой красивым. Когда запевал грустные песни, всем становилось не то чтобы грустно, но все как-то затихали, задумывались, уносясь на время к родному дому, к своим близким…
Но вот немецкий мальчуган снова оказался у ног Андрея и терся своей мордашкой о грубую солдатскую шинель. Андрей залился краской, он схватил своего знакомого немчонка, поднял его нарочито высоко, как мог, и снова прижал к груди. Малыш снова припал к нему. Следом объявилась мать. Теперь она издали смотрела на сына и солдата, с волнением и страхом, будто бы прилипла к тяжелым булыжникам мостовой. Ей хотелось вновь вырвать ребенка, но что-то более сильное удерживало ее от этого. В смятении она не трогалась с места. Лицо ее горело от страха и любопытства. Рядом ребятишки сосали куски дареного сахара. Старик немец шепнул на ухо переводчику:
— У ребенка нет отца. Какой-то гитлеровский солдат приехал в сороковом году в наши края в отпуск и уехал, а она… вот поди ж ты.
Андрей засуетился, опустил парнишку на землю, развязал вещевой мешок, достал завернутый в бумагу кусок сала и передал его матери, потом снова залез в мешок и, вынув какую-то круглую штуковину, подал ее мальчугану.
— Держи. Из-под Шнайдемюля тяну на спине.
23 СД наступала в тех местах, и солдаты наткнулись на склад гитлеровских десантных войск. Ну и набрали в свои вещмешки шоколад «кока-кола».
Малыш схватил шоколад, посмотрел доверчиво на Андрея и неожиданно снова полетел к нему на руки. Солдаты стали отпускать в адрес Андрея шутки, но Андрей их не слышал. Он подошел к матери мальчугана и передал его ей на руки. Та отошла в сторону и, обрадованная тем, что ее сын с ней, долго кивала Андрею головой. Она не ушла, как раньше, а подошла к старикам и ждала, что будет дальше.

Солдатское горе

Андрей находился как бы в забытьи. Друзья по роте не узнавали его, но чувствовали какую-то только Андрею ведомую причину этой в нем перемены. Видно было, что Андрей не справляется с душевной бурей, охватившей его. Он не сразу заметил смущение товарищей, а когда заметил, — то потянуло поделиться своей тайной, которую он скрывал, которой мучился и которая стала сейчас такой давящей.
— Не смотрите на меня, как на сумасшедшего. Я вполне здоров и способен перенести еще много военных тягот. Горе мое непоправимо, и потому я берег его, как свою личную беду, как мое личное страдание.
Глаза его горели и были влажные. Они как бы пронизывали всех, на кого он смотрел. Он переступил с ноги на ногу, будто раздумывая, не уйти ли, пока не поздно.
— Длинная и тяжелая это история. Не столько длинная, сколько непостижимо тяжелая. Перед войной я полюбил девушку из нашей станицы Некрасовской, что на реке Миас. Женился, пошли дети. Потом война. Пока жизнь солдата мотала по фронтовым дорогам, в станицу пришли немцы в апреле сорок третьего. У нас об эту пору не так, как здесь, — зелено, цветут сады, запах цветов пьянит голову.
Пришли немцы. Ребятишки старались спрятаться, как и взрослые. Но моих и других ребятишек немецкие солдаты с завернутыми, как у мясников, рукавами, с автоматами вытащили на улицу. Моя жена, как видно, более самоотверженная, подскочила к немецкому автоматчику, державшему за волосы маленького сынишку, и просила отдать его. Она была вся в слезах и сердцем чувствовала страшную беду.
— Отдайте! — крикнула она. Ребенок бился в цепких руках фашиста. Мать просила. Ей хотелось укрыть ребенка, избавить его от смертельного испуга. — Это мой ребенок, отдайте! — Она с силой вырвала сына из рук фашиста. Вырвала и спешила спрятаться за хатой. Фашист самодовольно смеялся, что-то по-своему говорил, потом, немного приподняв автомат, прострочил и сынишку и жену очередью. Не спеша подошел к трупам, убедился, что все сделано «чисто», вынул изо рта окурок сигареты и бросил на безжизненное тельце ребенка. Лихо повернулся на каблуках и пошел к своим, наблюдавшим спокойно обычную для них картину расправы, будто это сцена занимательного спектакля. Когда же фашистская армия отступала с Северного Кавказа, тогда они уничтожили всю мою семью до единого человека, а станицу сожгли.
Переводчик переводил рассказ Андрея. Я наблюдал за лицами старика и той женщины. Она была мертвенно бледна, казалось, что она вот-вот упадет. Она плакала, прижимая к себе сынишку.
— На войне я искал врага, чтобы лично отомстить за мою поруганную землю, за свое горе, за страшную гибель сына, жены, матери, всех моих родных. Мне это удавалось в бою. Война кончилась, а горе, как и раньше, жжет мою грудь. Я брал на руки этого немецкого мальчика и думал, каким словом можно назвать то, что фашист сделал с моим ребенком, что сделали с миллионами детей моей страны.
Андрей посмотрел на мать с ребенком, подошел к ней близко и, чтобы все слышали, сказал ей:
— Берегите сынишку, помогите ему полюбить жизнь, не дайте ему стать таким же извергом, каким были его отец, его земляки, как тот, кто лишил жизни моего сына. Ему теперь было бы столько же лет, сколько и вашему. Все дети наши, все они принадлежат завтрашнему дню.
Женщина выпрямилась, поближе подошла к солдату, стала около него с мальчиком на руках. Солдат не вытерпел, взял мальчугана снова к себе на руки. Мальчонка по-детски все чувствовал, будто все понимал, он посмелел и теребил ухо солдата. Мать стояла рядом. Она была подавлена, будто приняла на свои хрупкие плечи сполна весь груз тяжких преступлений, совершенных гитлеровскими солдатами во время войны. Она еле стояла на ногах, так ей было тяжело. Но она выстояла… Робко взяла сынишку, тихо, как бы извиняясь, сказала Андрею «шпасипо», повернулась и скрылась все за тем же домом. С тех пор эту женщину никто здесь не видел.
Этот день запомнился на всю жизнь, будто все произошло сегодня утром. Пока я пытался осознать услышанное и виденное, пока смотрел на уходящую эту женщину с ребенком на руках, на лицо старого немца, как-то сжавшегося на наших глазах, Андрей тоже исчез. А мне хотелось побыть с ним немного наедине.
Начподив пожал руки стариков, погладил по голове стоявшего рядом мальчугана лет пяти и тоже ушел. Площадка под красным вязом, где только что произошла первая встреча советских солдат с уходящей в историю Германией, опустела, а красный вяз, будто вопреки природе, стал на глазах начподива покрываться багряной листвой, словно крона его держала на своем стволе огромный сгусток крови, собранной незримой рукой с дорог войны, как грозное предупреждение человечеству. Будто под этим вязом на немецкой земле, на Эльбе, сложили тела всех погибших, а пролитая ими кровь отразилась в небе над ними, как символ страшной трагедии.
Начподив думал о только что виденном и неожиданно столкнулся с Андреем, которого он потерял. Андрей сидел на старом пне дуба.
Александр Иванович был необыкновенно тактичный в отношении с людьми. Он подошел к Андрею, сел рядом с ним на тот же пень. Сидели молча. Наконец заговорил Андрей:
— В голове все смешалось, спуталось, закрутилось. Ничего не пойму. Что происходит? Мы разбили фашистов, они уходят в историю, как поработители народов. Их соотечественники отвернулись от них в самую трудную минуту, отвернулись от своих, как от врагов. Наши провожали своих со слезами и надеждой на возвращение, совали в руки хлеб, молоко, наказывали: «Возвращайтесь поскорее!» А тут? По-своему мы думали поначалу, что здесь, в Германии, произойдет то же. Произошла осечка. Я нес в Германию груз ненависти, даже мщения, а как война изошла последним залпом, я как-то обмяк. Когда я взял на руки мальчика, может быть сына того фашиста, подумал — ну как можно лишить жизни это беспомощное существо, что общего у него с тем, кто так безжалостно оборвал жизнь и сына и жены. Когда я прижимал мальчика к своей груди, мне стало так тепло, и так одинок я был в ту минуту. Все это слилось в какой-то ком, который впервые, поверьте мне, впервые сдавил меня так. И все, что я мог тогда, — сильнее прижать к себе мальчика.
Старики, как и везде, старики. Дети так же одинаковы, а мать, горящую ненавистью к русским, а женщины на берегу Эльбы, рвущиеся к американцам, — ничего не пойму.
— Потерпи чуток, Андрей, мы сейчас столкнулись на Эльбе и в Бюлове с немецким населением, а среди них старики, женщины, дети. О немцах нельзя судить по этим случайным встречам, хотя и примечательным. Мы живем после войны всего лишь несколько часов, и по-настоящему немцев-то не видели.
Фашисты потерпели страшное поражение в войне, и они очень нуждались в поддержке соотечественников. А получили они эту поддержку? Кто же их поддержал? Этих изаергов? Американский подполковник Трумен поддержал. Вот как повернулось-то. Они оказались ближе друг другу, чего мы никак не ожидали.
История Германии сложна. Правители этой страны вот уже несколько веков ведут бесконечные войны, от которых страдают одинаково и народы Европы и немецкий народ. И заметим, что правители ничему не научились из прошедшей истории. Побитые в одну войну, они тут же начинают готовиться к другой, еще более страшной. И так на протяжении нескольких столетий. Были одаренные политики вроде Бисмарка, Бюлова, Клаузевица. Бисмарк на своем горьком опыте предупреждал прусских королей и германских императоров не то чтобы зачинать новые войны, но не трогать русского медведя, не искать успеха на востоке: в Польше, России не трогать русского медведя. Но пришедшие ему на смену снова начинали бряцать оружием, и, как раньше, на своих восточных границах. Военные Германии усвоили себе однажды, что их восточные соседи слабые и тут можно поживиться, не задумываясь над тем, что произошло в странах на востоке от Германии. Они, как и полстолетия назад, лелеяли мечту о легкой победе на востоке. Им даже чудилось, что стоит им только поднять антикоммунистическое знамя, как будут уже во главе невиданного доселе антикоммунистического похода, в котором им будет отведена первая роль и в котором они покончат наконец с Советским Союзом и завладеют несметными богатствами. Но они не подумали, что будут делать, когда война обернется против них.
Как могло случиться, что народ был так послушен своим правителям? Повинны ли матери, породившие таких извергов, которые шутя брали белорусского или тульского ребенка и разбивали его о стену, о дерево? Виновен ли тот старик, который знал, что русские, белорусы, украинцы — мирный и незлобивый народ, и не помешал расистским пропагандистам остановить озлобление немецкого народа против советских людей? Это было, конечно, но не это главное. Главное — в фашистском строе, взявшем верх в Германии.
Фашисты подмяли под себя всю Западную и Центральную Европу, и только после этой легкой победы они бросились на нас, объявили нам войну на уничтожение.
Немецкий народ дал миру талантливых поэтов, ученых, философов, медиков, композиторов и… душителей своего и других народов. Как это случилось? Война только-только остановила свой разрушительный бег, и победителям теперь надо крепко подумать над тем, чтобы удержать победу и не дать врагу вновь вырваться и начать готовить новую войну. Эту задачу мы сегодня должны решить вместе с немцами.
Поди, реши с такими бабами, которые даже ходить по одной земле с нами не желают. Подавай им американцев, не иначе. Или с таким стариком, который понимал, что фашисты уводят свой народ на преступление, и спрятался, как суслик, в свою нору. Кому они ближе? Только не нам. Они будут искать своего вызволения из беды и охотников помочь им. Они найдутся. Среди них первым будет подполковник Трумен, комполка 83-й пехотной дивизии. Ведь это дивизия! Она стоит на Эльбе и уже протягивает руку недобиткам гитлеровской армии. Это также надо в расчет принять.
Конечно, американцы, слов нет, союзники наши условные. До поры до времени они с нами, но… но решающей силы, которая определит судьбу Германии, мы еще не видим и не могли видеть, она, эта сила, только-только выходит из распахнутых ворот тюрем и концлагерей. Они просидели там по 12 лет и ничему не научились? Нет, думаю, за ними будет последнее слово. В тюрьмах был законопачен накрепко цвет немецкого народа. Мы еще увидим их дела и их силу могучую. Но фашисты увели за собой самую работоспособную часть населения, одели их в шинели и их руками душили народы Европы, а они метнулись не к нам, а опять-таки к Трумену, на левый берег Эльбы. Вот придут германские специалисты из концлагерей, начнут создавать новую Германию с кем? С теми стариками, с бабами? Это непостижимо.
И тут спешим с выводами. Представляется тот фашист, как машина с заданными на всю жизнь свойствами? Не надо бы так думать. Жизнь учит и этих извергов, да не все уж такие они, как порой кажется. А что делать с теми, кто раскаивается? Убивать? Предавать проклятию? Наверное, ни того, ни другого делать не следует. Надо втянуться в дела послевоенного устройства Германии и посмотреть, что из этого получится.
Начподив и разведчик смолкли, они всматривались в дали Эльбы, укутанные в марево испарины уходящего дня, каждый по-своему прикидывал: что за этой пеленой? Ведь там не только подполковник Трумен, там еще американские солдаты, которым опротивела война, в которой они не видят никакого смысла для себя, для своих семей, а окрики подполковника только раздражают их.
Но там, за дымкой, пробуждалась Германия. Куда она пойдет? Пойдет ли она по скользкому пути роковых ошибок? Или…

А Германия пробуждалась

К 9 мая уже собирались узники фашистских тюрем в Берлине, в Галле, Магдебурге, Эйслебене, Брандербурге, Лейпциге, Дрездене, они несли с собой веру в победу рабочего дела, цели этой победы, а, главное, единство действий в их осуществлениях.
В конце марта 1945 года вместе с наступлением войск союзников раскрывались ворота фашистских тюрем в Нюрнберге, Дахау. Узники потянулись к старым политическим центрам революционного движения. Они заметно и оживили, и прояснили политическую обстановку в Германии.
* * *
В комнату Вальтера Ульбрихта распахнулась дверь. Вошел коренастый невысокого роста мужчина. Двенадцать лет, проведенные им в нюрнбергской тюрьме, посеребрили красивую шевелюру, глубоко посаженные карие глаза горели радостью, однако пытливо окинули комнату, он искал что-то давно знакомое ему, и неожиданно повернулось к нему лицо со знакомой бородой. Все люди в таких случаях бросаются друг другу в объятия, обнимаются и треплют друг друга по спине.
— Ульбрихт? Садись, мы давно тебя ищем, а тебя все нет да нет. Где ты пропадал так долго? Мы узнали, что выбрался из тюрьмы при помощи друзей раньше всех и пропал… Мы всякое думали. Ты очень нужен.
Ганс Ендрецкий:
— Не так-то было все просто. Оказалось, мало выйти из тюрьмы, надо еще добраться до нужного места и почувствовать, что ты действительно свободен. Я от Нюрнберга до Эльбы шел пешком. Вся Тюрингия забита американскими войсками. Того и гляди попадешь в лапы нацистов, в еще более цепкие лапы «освободителей», которые не милуют нашего брата. Вот я и шел через всю Тюрингию, черех Гарц, пока не попал в Галле. На улице Галле спрашиваю рабочего: «Как связаться с коммунистами?» А он мне и говорит: «Американцы создали в Галле газету и одного коммуниста включили в редакцию, иди к нему». «Нет, — говорю я, — не за тем бежал я из тюрьмы, чтобы так просто, шутя, погореть. Ты поди, — говорю я ему, — к этому товарищу, и скажи, что я с ним хочу поговорить наедине». Рабочий согласился, и встреча состоялась. Я говорю товарищу: «Мне надо в Берлин, и как можно скорее». Надо избежать встреч с американскими войсками. Да их не избежишь, они стоят на реке Мульда. На том берегу Красная армия, наши помогут тебе добраться до Мульды, а как ты попадешь к русским — дело твое.
Пошли к Мульде. Долго прикидывали, где и как перебраться на тот берег. Американская охрана не сильная. Я выбрал укромный овраг, снял с себя все, свернул в узел, поднял его над головой и опустился в ледяную воду Мульды. Моя спортивная закалка помогла мне, и я ступил на другой берег. Не успел я и шагу шагнуть, как из куста вылезло дуло автомата, и рука оттуда же манит меня к себе — иди, мол. Я пополз голышом к ним, а они мне «Руки вверх!» командуют. Я рад до слез, что теперь могу не беспокоиться за мою свободу. Мне разрешили одеться и повели к начальству.
— Кто ты такой? — спросил меня майор.
Я рассказал.
— Чем ты можешь доказать, что ты не американский шпион? Какие у тебя есть документы?
А документов-то у меня не было. Искал это чем-нибудь подтвердить, что я узник фашистской тюрьмы, но никаких следов, кроме, конечно, полосатой тюремной куртки. Потом вспомнил, вывернул карман и показываю печать, которую ставили нам на кармане.
— Вот, — говорю, — все, чем могу подтвердить.
Мало ли таких печатей могут поставить, когда надо пропихнуть какого-либо шпиона. Солдат, как бы в подтверждение сомнения своего начальника, говорит:
— Уж больно за последние дни коммунистов развелось. Когда воевали, я ни одного коммуниста не видал, а тут — что ни день, все новые и новые лица.
Майор решил по-своему проверить меня.
— Если ты коммунист, скажи, что ты знаешь по истории партии?
Я говорю ему:
— Какой истории?
— Истории КПСС, конечно.
Я стал припоминать и ничего не припомнил. Потом говорю ему:
— Помню спор по параграфу первому Устава партии.
Майор посмотрел на меня и приказал солдату вести к начальству выше. Мне так хочется есть, но еды никто не предлагает. По дороге солдат говорит мне, что наш майор-то беспартийный и потому он послал меня к начальству выше, а что еды не дают, то значит, тебя на подозрение взяли, как американского шпиона. Когда пришли к другому начальнику, мне учинили последний допрос, главным образом о том, где и какие американские части стоят. Тут-то меня накормили и проводили в Берлин.
— Как видишь, не так это просто было добраться до Берлина.
Ульбрихт:
— Я должен сообщить тебе решение о кооптации в состав ЦК КПП. А теперь что будем делать дальше?
Ендрецкий вздохнул полной грудью и лукаво заглянул Ульбрихту в глаза:
— Сначала об этом тебя надо спросить. Мне после 12 лет заключения труднее ответить на этот вопрос, чем тебе.
Ульбрихт:
— Видишь ящик в угле с книгами? Читай. Там все, что нужно, написано.
Ендрецкий:
— Я подошел к ящику, в нем были аккуратно сложены томики «Краткого курса истории КПСС». Другого ничего не было… Я полистал книжку, помолчал немного и говорю ему: «Надо браться за создание единого рабочего движения, чтобы не дать повториться тридцать третьему году вновь, в еще более худшем варианте. Это все, что мы вынесли из тюрьмы. Это наше глубокое убеждение. Так думают и все те, кто еще сидит в нюрнбергской тюрьме».
Ульбрихт:
— Мы такого же мнения. Условливаемся встретиться завтра, выступим за единство рабочего движения, мы должны разделаться с нашими ошибками в прошлом вплоть до заключения единства между рабочими партиями. Нам нужна ясность цели и ясный путь к ней. Надо действовать, и в совместных действиях искать единства. Самой неотложной задачей стало формирование Берлинского магистрата на демократической основе. Это была задача задач — создать прообраз германского демократического движения в пораженной Германии.
* * *
В последние дни июня, еще при американцах, в Эйслебен вернулся Роберт Зиверт с группой узников из Бухенвальда 5–10 человек. Он стал центром притяжения. К нему потянулись из разных мест коммунисты провинции Саксонии-Анхальт. Это во всех отношениях примечательная личность. Дело не только в том, что он заново воссоздал организацию компартии в провинции, дело в том, что он был полон неиссякаемой энергии и безупречной преданности делу коммунистической партии. Это человек удивительной судьбы.
В Первую мировую войну он эмигрировал в Швейцарию. В Цюрихе познакомился с Владимиром Ильичом Лениным, часто встречался с ним. В 1923–1924 годах Зиверт возглавил делегацию немецких коммунистов в Москве. В 1926–1927 годах уклонился в сторону Тальгеймера-Брандтлера, но остался верным долгу КПГ.
В период фашистского разгула в 1934 году он был схвачен и отправлен в лагерь Бухенвальд, пробыл там до 1945 года. В этом страшном по своим зверствам концлагере своей глубокой партийностью Зиверт вполне реабилитировал себя. Когда узники концлагеря узнали о казни Тельмана, они провели митинг протеста, митинг памяти своего вождя. С речью на митинге выступил Роберт Зиверт. Когда эсэсовцы узнали об этом, они искали Роберта Зиверта, но товарищи спрятали его и держали в тайнике с сентября 1944 года до освобождения Бухенвальда американцами в 1945 году.
* * *
Вернулся из эмиграции из Советского Союза Бернгард Кенен, потомственный рабочий революционного Гамбурга. Его отец — участник первого Эйзенахского съезда РДСП. Его брат Вильгельм был депутатом рейхстага. Во время Первой мировой войны был одним из организаторов независимой Социал-демократической партии. Родился он в 1897 году. В Первую мировую войну был рабочим только что строящегося тогда завода Лейна, на этом заводе он стал организатором первой антиимпериалистической забастовки в 1916 году. В 1918 году он становится председателем заводского комитета завода Лейна. Потом, в 1920 году, в составе независимой СДПГ на съезде голосует за переименование партии в Коммунистическую партию Германии, членом которой он непрерывно был до самой смерти. На долю Бернгарда Кенена выпала тяжелая, но почетная доля коммуниста-ленинца. В 1921 году в связи с волнениями рабочих он, как зачинщик, увольняется с работы и вместе со своей женой Фридой работает в Мерзебурге рабочим.
В 1930–1931 годах партия посылает его секретарем партийной организации завода Мансфельд-горный. А когда в 1933 году фашисты пришли к власти, они на этом заводе устроили кровавый погром. В тот раз три коммуниста были убиты, а Бернгарду выбили глаз, он был отправлен в больницу, скрывался там от нацистов, а когда нацисты напали на его след, сотрудники больницы укрывали его, а партия переправила в Москву, где он пробыл 12 лет. И в мае 1945 года вернулся в Галле. Попал в подполье на территории, оккупированной американцами, и до 5 июля вел активную подпольную работу в Эйслебене, в Галле. Под руководством Бернгарда Кенена и Роберта Зивера была проведена в Кеттене провинциальная конференция КПГ. На этой конференции Бернгард Кенен был избран секретарем провинциальной партийной организации.
Коммунисты собирались из разных районов мира, из концлагерей, тюрем, из Москвы, Швейцарии, Лондона, из Советской армии, где они сражались с врагами немецкого народа. Из Москвы прибыла группа Ульбрихта (Герман Матерн, Карл Марон, Франц Далем, Вандель, Бернгард Кенен), с боевыми частями Красной армии вернулись на свою родину Гейнц Кеслер, Петер Флорин, Конрад Вольф, из бранденбургской тюрьмы вышли Эрик Хонекер с группой коммунистов, из Бухенвальда бежал с товарищами Роберт Зиверт, из Нюрнберга — Ганс Ендрецкий. Все они воссоздали Коммунистическую партию Германии и подняли знамя национального спасения Германии, знамя возрождения ее на принципиально новой демократической основе. Они не только вернулись из тюрем и концлагерей, но и объединили вокруг себя все самые передовые силы страны, объединили и нанесли смертельный удар всем тем, кто хотел на веймарской основе разобщенными, как раньше, силами рабочего класса и его политических партий строить послевоенную Германию.
* * *
Но победа, которая было добыта столь дорогой ценой, потребовала от Советского государства и Советской армии найти надежные средства защиты победы от посягательств империалистов. Империализм, под какой бы личиной он ни выступал в ходе войны, в конечном итоге объединится во имя спасения своей власти и возврата всего того, что было так или иначе потеряно в ходе Второй мировой войны. Чтобы видеть это и в ходе самой войны и после разгрома германского фашизма, надо было всего-навсего пристально следить за тем, как вели себя наши союзники во время войны и особенно в конце ее и чуть позже, когда война ушла в историю, и сложилось в мире новое соотношение сил между социализмом и империализмом.
Империализм, при всех его очевидных противоречиях, сложился как международная реакционная система, и разгром одного из отрядов империализма — германского фашизма — вызвал, с одной стороны, резкий сдвиг влево всех революционных сил Европы и мира к обеспечению единства действий против реакции и войны, а с другой — консолидацию сил империализма в международном масштабе.
Все народы земного шара во всю силу почувствовали, что защита мира, добытого столь дорогой ценой, является их первостепенной задачей. Это осознание пришло не вдруг, не само собой. Победа была встречена в мире ликованием. Люди всей нашей планеты воздавали дань глубокого уважения героизму нашего народа, его армии. С этим возрастающим чувством признательности росло и признание преимущества социализма перед силами империализма, попытавшимися выступить против первого в мире социалистического государства, его общественного и экономического строя, единства и духовного родства, сплоченности советского народа. Защита мира прямо вытекала из условий поражения Германии. Победители должны были вместе с немецким народом искоренить все то, что порождало в Германии бесконечные, изнурительные войны, опустошавшие страны Европы и саму Германию.
Для практического осуществления такой задачи и была создана специальная, разветвленная система советской военной администрации для Германии и советские военные комендатуры в округах, районах, городах и поселках, подчиненных органам СВА в провинциях и землях Советской зоны оккупации. Вся эта система Советского государства была поставлена на защиту подлинно демократического преобразования Германии на новой экономической и социальной основе. Это стало делом и задачей самого немецкого народа. Душой новой Германии становился немецкий рабочий класс.
Подбором офицеров и рядового состава усиленно занимались штабы и политорганы армий, корпусов, дивизий. Подбирали тщательно. Знали, что это особое задание. На комендантскую службу отбирали наиболее развитых офицеров, коммунистов, комсомольцев, политработников. В данном случае армия выдвигала таких офицеров, которые были знакомы с промышленным производством, сельским хозяйством, педагогов, администраторов. Такие люди были в армии, но прежние профессиональные навыки не всегда учитывались. Теперь при всех остальных качествах их позвали на передний край борьбы — не войны, нет, а именно борьбы, борьбы за демократическую Германию. Конечно же, преимущество в выборе отдавалось организаторам-партийцам.
Эти невзыскательные советские люди в шинелях составили эпоху в повороте немецкого народа на новый демократический путь. В ГДР и по сей день слово «комендант» повсеместно произносится с особой теплотой. Они, эти незаметные у себя дома, простые люди оставили в Германии много друзей. Они положили много сил, чтобы заложить тот прочный фундамент, на котором создавалась наша дружба, дружба между СССР и ГДР. И, что самое главное, — это умение ладить с людьми, представителями другого народа, так просто, без надрыва, угадывать в людях искреннее и наигранное, в гневном немце, говорящем неприязненно, угадывать нужного для дела человека, его озлобление призывать в свои союзники и умело вплетать его в общую борьбу за демократию, а в особо учтивых и подобострастных раскрывать матерых врагов.
А сколько подлинно народных инициатив было подхвачено комендантами и с их легкой руки осуществлено!
«С их помощью, — рассказывал старый революционер Магдебурга Вернер Брушке, — мы смогли выйти из утробного периода».
И говорил об этом не ради красного словца, на что немцы не способны, а потому что это сущий факт.
В районе Гентинга немецкими коммунистами была создана молодежная тракторная бригада. Явление по тем временам исключительное. Ребятам дали пять стареньких тракторов «Ландсбульдог», и бригада начала свой путь в осеннюю посевную 1945 года. Все потирали руки от радости. Но враг также не дремал, фашисты, организованные помещиком, выбрали ночь потемнее, сняли с «Ландсбульдогов» жизненно важные детали, и наутро трактористы нашли их демонтированными. Пошли к немецкому деятелю в провинциальном самоуправлении, ведавшему запчастями. Тот развел руками и сказал, что он бессилен помочь. Привели этого Дитриха в СВД провинции.
— Можете ли вы достать запчасти? — спрашивают его.
— Нет, у меня их нет, — отвечает.
Переводчика, Вадима Касселя, попросили предельно точно перевести все Дитриху, когда тот вошел, чтобы передал тракторной бригаде запчасти.
Дитрих огрызнулся:
— Я уже доложил…
— Господин Дитрих! Вы не поняли моего перевода. Вам приказано достать запчасти, передать бригаде и доложить об исполнении.
Через сутки запчасти были доставлены в бригаду трактористов и доложено начальству об этом. Приказ коменданта был выполнен, трактора работали день и ночь, но двое суток было потеряно.
* * *
Ганс Ендрецкий был поглощен всем тем, что он услышал от маршала. Он был послан доложить маршалу обо всем том, что видел в расположении американских войск по пути из Нюрнберга, в Тюрингии, на реке Мульда, а потом на допросе у советского майора, когда он докладывал об этом маршалу, тот заливался заразительным смехом. Смех передался и рассказчику, который тоже рассмеялся, но он хоть и смеялся, не мог понять, почему так неудержимо смеется маршал. Потом все разъяснилось само собой. Вот и получилось, что старого революционера советский майор принял за американского шпиона.
— Ведь надо же случиться такому совпадению! А майор-то хорош, не поверил и тогда, когда вы штаны сняли и тюремную печать на кармане показали. А уж о том, что майор стал экзаменовать вас по истории КПСС, — это очень изобретательно с его стороны.
Одно мгновение молчали оба собеседника. Выбрав момент, первым заговорил геноссе Ганс.
— На наших глазах, — сказал он, — раскрывается величественная картина, которая манит к себе всех передовых людей Германии. Но нынешний процесс уходит своими корнями в далекое прошлое и очень тесно связан с Октябрьской революцией в России, с победой социализма в вашей стране. Сегодняшнее развитие Германии уходит глубоко своими корнями в революционное прошлое нашей страны. На ее уроках рождается нечто совершенно новое, и наш рабочий класс, наша компартия не должны допустить ошибок, как это было в прошлой революции. Нам нужно закрепить идею единства рабочего класса, идею единой партии пролетариата. Мы в тюрьмах и концлагерях выстрадали все это, и мы не отступимся от этой нашей цели. Вот наше спасение. Рабочий класс может только так выстоять и победить контрреволюцию у нас в стране.
— Как дорого платят, — продолжал он, — за неразумное пренебрежение опытом все революционные отряды рабочего класса в мире. Я имею в виду опыт русской революции, опыт по созданию единой и единственной партии пролетариата. Сектантство, с одной стороны, и социал-шовинизм, с другой стороны, разоружили немецкий рабочий класс — очень сильный отряд международного коммунистического движения. Ну, ничего, теперь надо думать над тем, как использовать сложившуюся обстановку для дела мира, для мирного развития Германии.
Веймарская республика для коммунистов Германии была великой школой прозрения. В 1933 году нас вроде как разбили. Мы действительно понесли колоссальные жертвы. Но история распорядилась по-другому. Разбиты оказались фашизм и все силы, его породившие. Конечно, мы сейчас не беседовали бы так спокойно, мы, немецкие коммунисты, не существовали бы, если бы Советская армия не принесла победу над фашизмом и не изменила бы так круто ход мирового развития. Позади все ужасы, с которыми связан фашизм, нам нельзя допустить такого повторения.
Маршал куда-то торопился, но он не высказал еще что-то очень важное, что-то такое, что волновало его.
— Все это так, — продолжал разговор маршал, — но надо одно помнить, что самопроизвольно ничего в жизни не приходит. Мы подобрали самых надежных офицеров и политработников, назначили их комендантами округов, районов, городов, поселков. Им даны указания не только защитить новые демократические порядки, которые начинают устанавливаться, но и, на первых порах, взять на себя и административные функции военной власти. Использовать весь свой вес, чтобы способствовать укреплению взаимопонимания между армией и немецким населением. В землях и провинциях создаются и начинают действовать органы Советской военной администрации, как составная неотъемлемая часть армии, но только с широкими полномочиями по управлению гражданской немецкой администрацией. Создается Советская военная администрация для Германии под руководством главнокомандующего воздушными силами СССР в Германии. На этот орган будет возложена задача управления делами, как в советской оккупационной зоне, так и в Германии в целом, сообща с союзниками, конечно.
— Теперь надо напрячь все силы, чтобы создать на территории советской зоны немецкие органы самоуправления на широкой демократической и социалистической основе. А теперь всего вам доброго. Дел так много, что и поговорить спокойно некогда.
Собеседники обменялись рукопожатиями и вместе вышли из комнаты маршала.
Ганн вернулся в Берлин к вечеру. Все его друзья по ЦК бодрствовали. Шел меж ними жаркий спор о формировании Берлинского магистрата. Все сходились на том, что он должен быть сформирован на базе широкого демократического фронта. Без этого он не может выполнить своей роли организатора всех слоев берлинцев и восстановителя столицы страны. Более того, он должен быть прообразом единства Германии и консолидации всех сил немецкого народа в борьбе за новый демократический путь Германии.
Искали людей на замещение постов в первом послевоенном магистрате, жизнь ставила много сложных, трудноразрешимых задач, и люди должны быть соответственно и преданные народу, и убежденные, что дело, за которое они берутся, осуществимо, и служить этому делу надо беззаветно, не жалея сил. Где взять таких людей? Как их отыскать и угадать, что он такой, какой требуется? К тому времени был издан приказ маршала Г. К. Жукова, разрешающий образование четырех политических партий: коммунистов, социал-демократов, христианского демократического союза, либерально-демократической партии. По предложению коммунистов, эти партии создали блок антифашистских демократических партий. На этой базе дела с образованием Берлинского магистрата продвинулись.
К 14 мая 1945 года можно было уже говорить, что Магистрат Берлина создан и приказом коменданта Берлина генерал-полковника Берзарина утвержден. Перед утверждением он попросил немецких товарищей объяснить ему, чем руководствовались лидеры партий блока, определяя на каждый отдельный пост в Магистрат ту или иную кандидатуру.
— Принципы, которыми вы руководствовались, ясны, — сказал Берзарин, — они правильные, а о людях надо рассказать.
Карл Марон, которому было поручено доложить Берзарину сведения о составе первого послевоенного Магистрата, развернул список с какими-то, только ему ведомыми, пометками, и стал характеризовать фамилию за фамилией. Некоторых Берзарин уже успел узнать по работе, повседневно общаясь с немецкими деятелями. С некоторыми он подолгу беседовал перед тем, как включить его в состав Магистрата.
— Обер-бургомистра доктора Артура Вернера, — начал Карл Марон, — вы знаете лично.
— Все равно доложи для прочности памяти.
— Это инженер. Имел частную школу по подготовке инженерных кадров. Из этой школы в свое врем вышел не один десяток дипломированных инженеров. Когда фашисты захватили власть, они закрыли школу Вернера и запретили ему преподавать где бы то ни было. Так что до конца войны он жил случайными частными уроками. В нацистской партии не состоял, естественно, и не проявлял симпатии к фашизму.
— Первым заместителем обер-бургомистра компартия рекомендует меня, Карла Марона. От КПГ.
— Вторым заместителем рекомендуется доктор Андреас Гермес. От ЛДП.
— Третьим заместителем рекомендуется Пауль Швенг — КПГ.
— Четвертым заместителем рекомендуется Карл Шульц от КПГ.
— Советником Магистрата по труду предлагается Ганс Ендрецкий, также от КПГ.
— Советник по строительству и жилищным вопросам рекомендуется профессор Ганс Шарон, ЛДП.
— Советник по снабжению продтоварами — доктор Андреас Гермес.
— Советник по финансам и налогам — Ердмунд Ноортвик, ХДС.
— Советник по здравоохранению — доктор Зауэрбрух, беспартийный.
— Советник по торговле и ремеслам — Иозеф Орлоп от СДПГ.
— Советник по художественным делам — Карл Шульце, КПГ.
— Советник по кадрам — Артур Пик, КПГ.
— Советник по планированию — Пауль Швенк, КПГ.
— Советник почты и связи — Эрнст Келлер, беспартийный.
— Советник юстиции — Пауль Швенк, КПГ.
— Советник по соцобеспечению — Оттомар Гешке, КПГ.
— Советник по коммунальным предприятиям — Вальтер Тирак, беспартийный.
— Советник по городскому транспорту — Фриц Крафт, СДПГ.
— Советник по народному образованию — Отто Винцер, КПГ.
— Советник по экономическому отделу — доктор Герман Ландсберг, беспартийный.
— Советник по церковным делам — священник Петер Бухгольц.
— Чем объяснить, что коммунисты преобладают в составе Магистрата? — спросил Берзарин.
Карл Марон ждал такого вопроса и готовился обстоятельно доложить:
— Тут много причин, товарищ генерал. Дело новое, неведомое большинству представленных в блоке партий. Всех давит катастрофическое положение в городе и, в связи с этим, непосильный объем работ. Партии только что сформировались, в них еще толком не знают и своих-то людей. Есть еще одна причина — всем буржуазным деятелям не хотелось бы связывать себя с первым магистратом. Они всю жизнь привыкли вкладывать свои капиталы в дело явно выгодное, а тут дел много, а выгоды никакой.
— Что это, вроде саботажа?
— Нет, товарищ генерал, — это расчетливость буржуа. С этим, видимо, надо считаться на первых порах. По некоторым выгодным постам, где можно приобрести авторитет для партии, довольно долго спорили, доказывая, что их кандидаты лучше других, но на поверку стало ясно, что это только реклама. А в Магистрат-то нужны работники. Кое-кто вынашивает и такую идейку: с коммунистическим Магистратом связываться не надо, пусть они одни оскандалятся, а тогда-то мы и насядем на них. Иначе говоря, стараются повторить веймарскую политику. Бывает, когда уроки истории не впрок, так и эти политики думают узкими категориями. Кажется, это самые опасные деятели, которые, к сожалению, оживились и шумят сильнее всех. Они дрожат от одной только мысли о единстве действий вместе с коммунистами.
— Начнем, пожалуй, — пристально, по-дружески посмотрев на Берзарина, сказал Карл Марон.
— В добрый путь, товарищи. Действуйте и будьте уверены, вас поддерживает всей своей силой Советское государство, а это что-нибудь да значит.
* * *
У нас родилась дочь, и жена приехала ко мне в Галле.
Рядом с нами жила в семье маленькая девочка Анна-Мария. Она нуждалась в молоке. Жена предложила бабушке маленькой Анны козье молоко. Мы купили козу и ее молоком кормили свою дочурку.
Бабушка была так растрогана участием русской фрау, что от радости не удержалась от слез и расплакалась. Потом мы жили с ними около года, как добрые соседи, а когда уезжали, оставили им козу на память.
Под натиском бесчисленного множества дел добра постепенно разрушилась стена отчужденности и ненависти немецкого населения к советской армии. Медленно росли симпатии к нашим воинам, к нашей стране. Следует иметь в виду, что недоверие, боязнь, враждебность к советскому народу вдалбливались и детям и взрослым в самых страшных формах на протяжении многих лет, прямо после первых лет революции в России. А в фашистский период это было доведено до крайних пределов. То, что русские едят детей, не было выдумкой словоохотливых рассказчиков, это взято из арсенала фашистской, геббельсовской пропаганды. Это было одной из форм подготовки и фашистской армии и немецкого народа к атакам физического истребления славянских народов.
По первости казалось, что от этого фашистского идеологического хлама трудно будет быстро освободиться немецкому народу. Но фашистская идеологическая эмаль поползла под давлением объективных жизненных обстоятельств, в основе которых лежали самые обыкновенные человеческие отношения. Она поползла под давлением складывающихся отношений между советским человеком в униформе и просто в гражданском костюме и немецким народом в процессе взаимодействия. Ротный повар раздает на улицах еду детям и взрослым немцам, советский врач лечит немцев в наших госпиталях, советский военный инженер налаживает нормальную жизнь большого города вместе с немецкими рабочими. Восстанавливают переправы через реки вместе с немецкими рабочими, думают вместе советские и немецкие люди над решением сложных социально-политических вопросов строительства послевоенной Германии, они взаимодействуют и познают друг друга.
Советский человек, пришел ли он с боевыми порядками Советской армии, или он был послан на помощь, — все они принесли чувство ненависти к фашизму. Эта ненависть накапливалась все военные годы. Сколько осиротевших солдат пришло в Германию, к победе, какой страшной ненавистью наполнены были сердца воинов Советской армии к гитлеровской Германии. Поди, поищи истинных виновников в побежденной стране. А сожженные города и села, могилы близких и далеких соотечественников жгли сердца и звали к отмщению. И совершилось чудо! Советский воин нашел ту, никем не проведенную черту, разделяющую виновников и пострадавших в самой Германии. Как было трудно разобраться во всем этом! Но простой советский человек в форме солдата нашел истинный критерий и с полным убеждением и сознанием начал действовать. Он начал сотрудничать, взаимодействовать с немецким народом, присматриваться и познавать, кто друг подлинный, а кто подлинный враг. Потому-то он, солдат Андрей, так нежно прижимал к своей груди мальчугана, он тянулся к людям и нашел все-таки людей настоящих, истинных, и шагает теперь с обретенными друзьями по столбовой дороге мира и дружбы. Где это началось? Когда эта дружба пустила первые ростки? Кто знает? Но всякий, умеющий наблюдать, сравнивать, сопоставлять, а это может делать только много переживший, перевидавший, кто в жизни знает, почем пуд лиха, без труда может назвать и место, и обстоятельства действия, — это, грубо говоря, началось у ротной кухни, в приемном покое госпиталя, в той разноголосой группе людей, и немцев и советских воинов, которая разбирала завалы улиц в Лихтенберге, Кепенике, Митте, когда советский солдат спасал немецкую девчушку, закрывая ее своей грудью от осколков снарядов.
Через какие же тяжкие испытания прошел советский солдат Андрей по военным дорогам на Берлин, к Эльбе? Долог был этот путь и во времени и в пространстве. И каждый его шаг был отмечен сожженными городами и селами, разрушенными фабриками и заводами, составлявшими гордость и славу советского народа, выжженными полями и лесами, бесчисленными могилами замученных советских людей. На этом непосильно тяжелом пути все вызывало неистребимую ненависть и звало к уничтожению врага в его логове. Последнюю точку война поставила в Берлине. Последней задачей было освобождение порабощенных народов Европы, включая и народ Германии. Все это уже в прошлом.
Солдаты гитлеровской армии расползлись по городам и весям Германии и растаяли. А наш союзник по войне подполковник армии США Г. Трумен был заодно с остатками разбитой фашистской армии. Он помогал им укрыться от наказания за преступления, совершенные на нашей земле. Сегодня-завтра они сбросят униформу и совсем растают в общем потоке немцев, которые, в общем-то, были повинны в войне, но не были прямыми виновниками чудовищных зверств гитлеровской армии. А раз черта, разделяющая простых немцев и виновников преступлений, стерта, — пойди, найди виноватого. Подполковник Федор Винокуров делал все, чтобы не допустить смешения солдат с немецким населением, подполковник Г. Трумен делал все наоборот. Он лез из кожи вон, чтобы скрыть их от ответственности перед советским законом.
В окрестностях Иноврацлава, в Польше, войска нашей 61-й армии освободили лагерь военнопленных. В нем немцы содержали только офицеров английской и американской армий. Мне удалось тогда, в конце января 1945 года, беседовать с английским полковником и американским капитаном. Гитлеровские охранники этого лагеря сохранили пленным форму. По их внешнему виду никто не сказал бы, что они военнопленные. Они получали все необходимое для приличного существования. Кроме того, они получали регулярно посылки от Красного Креста, от своих родных. Советских офицеров содержали на положении рабов и сжигали в душегубках. Не правда ли, поведение Г. Трумена на Эльбе в отношении убегающих гитлеровцев и поведение фашистов в отношении американских и английских офицеров — случаи одного порядка? В народе говорят: «Ворон ворону глаз не выколет».
Война закончилась в пользу мира, а мира жаждали народы всего земного шара. Это чувствовали господствующие классы империалистических стран, и они искали сил и средств, чтобы противопоставить их миру, распространяющемуся по Европе как масляное пятно. Они подбирали вражеские винтовки на всякий случай, собирали остатки гитлеровской армии, тоже не без умысла.
Это случилось на берегу Эльбы севернее Виттенберга, когда та женщина, которой не разрешили переправиться к американцам, долго думала над тем, почему ее не убили русские, а просто послали домой. Это случилось в последнее мгновение войны, когда советский враг поднял раненого ребенка в районе Мите и своими золотыми руками вернул ему жизнь и передал его исстрадавшейся матери. Может быть, это случилось тогда, когда немецкая мать-одиночка, насмерть перепуганная «неразумным» поведением сына, забравшегося на руки русского солдата Андрея, неожиданно пролила слезы, слушая рассказ Андрея о гибели его семьи. Может быть, она потом воспитала того мальчугана истинным другом Советского Союза? Да! Именно в тех местах родились побеги этой дружбы. И выросли они под пристальной заботой немецких коммунистов, которые, где бы они ни были в начале и в ходе войны, были подлинными пестователями этой великой дружбы наших народов.
Может быть, рассказ Андрея теперь, спустя сорок лет, покажется выдумкой. Может быть, вы подумаете, что горе не обрушивается так сильно и с такой силой на голову и сердце одного человека. Под таким тяжким ударом судьбы могло подломиться это, в общем-то, хрупкое создание, — человек. Что ж, возможно. Только вот уже сорок лет берегу я в своем сердце, как самую дорогую реликвию войны, рассказ Андрея. И в моих глазах, видавших разные беды на своем веку, Андрей стоит, как живой, как воплощение человеческой правды.
В судьбе Андрея сплелись судьбы двух народов, понесшие страшные мучения, навязанные им одним чудовищем — германским империализмом. Два философских нравственных начала лежат в основе Второй мировой войны, — это человеконенавистническая философия фашизма, уходящая корнями в извечное стремление немецкой реакции разных эпох к мировому господству, философия подавления и уничтожения всего не немецкого. И философия, порожденная Марксом и Лениным, философия возвеличения человека, как высшего выражения живой природы. Советский солдат Андрей и немецкая мать немецкого мальчугана. Солдатская семья, замученная гитлеровцами на р. Миасс, под Таганрогом, и матери — немецкие матери, вырастившие гитлеровских душителей. Мужественный образ Андрея, поднявшего на своих руках немецкого мальчишку, и мать этого ребенка, обливающуюся горькими слезами, слушающую о горе русского солдата. И в грохоте последних залпов войны столкнулись две человеческие судьбы. Их поведение в эту минуту таит в себе глубокий смысл человеческого горя и мужество человеческого подвига, породившего не отмщение, а большую дружбу между нашими народами. Европейский обыватель — скептик не поймет этого, и правда жизни снова, уже в который раз, проскочит мимо его сознания. Он по-прежнему будет натравливать один народ на другой всякого рода выдумками, на которые обыватель способен. Но когда-нибудь и он проснется от опьяняющего забытья и найдет более разумный путь к большой человеческой дружбе.
Этой женщины я потом никогда не видал, не берусь судить о глубине ее чувств при слушании скупого рассказа Андрея. Она не подняла заплаканных глаз, и я боюсь сказать, что они могли передать наблюдателю. Рядом с ней открыто, не стесняясь, вытирал слезы старик, побывавший в плену в России. Меня тронуло другое. Вдруг мальчуган, которого мать уносила за угол дома, расплакался и потянулся к Андрею.
Тому мальчугану теперь не меньше 40 лет. Кем он вырос? Как ему мать помогла стать человеком и по-человечески понять трагедию, разыгравшуюся тогда, у его колыбели, как передали ему его близкие, взрослые дяди и тети, уроки страшной человеческой трагедии, как в его помыслах, чувствах, поступках отложилось все это, достаточно ли устойчиво осознал он истинных виновников тех страданий, и пронесет ли он жгучую ненависть к извергам рода человеческого, без чего настоящая, истинная дружба в наше время немыслима. Жизнь поставила наши народы перед одним нашим общим врагом — империализмом, и сплочение перед его происками — непременное условие нашей общей победы над этим чудовищем. Конечно, гитлеровский фашизм был страшен и опасен сам по себе. Но нынешний империализм, породивший когда-то фашизм, может быть, будет еще более страшным и разрушительным, если люди на земле не сплотятся воедино и не преградят ему путь к роковой развязке.
Но, как бы там ни было, а мать, в муках породившая дитя, хотя и не пережившая трагических лет войны, стала уже, теперь я в этом убежден, я глубоко в это верю, такой великой силой, которая встанет в ряды борцов за мир. Каждая мать теперь хочет, чтобы над головами ее детей было ясное небо, а детей ждали безоблачные чарующие дали. Найдет ли она путь к этому? И все равно, она встанет на пути тех, кто и теперь продолжает играть судьбами людей. Каждая нация извлекает уроки из своего прошлого. Не может быть, чтобы историю одного народа на протяжении нескольких веков превращали в историю сплошных роковых ошибок. Как хочется поседевшему от бед и времени солдату повидать того самого «мальчугана» и заглянуть ему в глаза, заглянуть и прочитать в них чувства добрые.
Компания, в которой мне довелось все это наблюдать, растаяла. Солдат позвали на несение службы, старик некоторое время мялся, стоя около меня, потом неожиданно протянул мне робко руку, я пожал ее как можно крепко, и он, качаясь из стороны в стороны, поплелся все туда же, за угол дома. А мне хотелось продолжить разговор с Андреем. Я нашел его, и мы снова вернулись с ним на берег Эльбы. Он обещал показать мне что-то примечательное на берегу.
В ту минуту, когда Винокуров оттеснил немецких солдат от переправы, Эльба показалась мне серой, грязной речонкой, пахнущей отсыревшим куском плесневелого хлеба. В этот раз она была более привлекательной. Правый берег был покрыт густым вековым лесом — сосняком. Он был перерезан поперечными овражками, точно так же как наша Припять или Клязьма. Берег зарос густым подлеском, кустарниками. Были и наши березы, дубы. Среди кустов — калина, очень много бузины, ракитника. Мы шли по проторенной тропе. Андрей шел впереди. Он сказал, что так лучше, мало ли что может быть. Миноискатели елозили тут два дня, а кто его знает, все ли разобрали. Наткнешься на шальную мину и будь здоров, — разнесет, не посмотрит, что война на исходе. По дороге я рассказал ему и о своем горе.
Под Брестом я приехал в распоряжение 12-й гвардейской Стрелковой дивизии, и, когда стал беседовать с солдатами, начался артобстрел того участка, где мы сидели за сараем. Я приказал укрыться в щели, приготовленные заранее. А сам медлил, хотелось пропустить солдат. Один парень с силой толкнул меня в щель, и я кубарем скатился и упал на кого-то, кто влез туда первым. На меня упал тот солдат, который меня так сильно толкнул. Снаряды рвались. Вдруг я почувствовал, что по моей спине потекло что-то мокрое и горячее. Лежим. Потом кто-то подал команду «отбой». Все вскочили, а солдат, лежавший на мне, недвижим. Я повернулся. Солдат, лежавший подо мной, поднатужился, и мы подняли вдвоем лежавшего на мне товарища. Он был смертельно ранен, моя гимнастерка в крови. Санитары подхватили раненого и унесли. Я принимал участие в его эвакуации. Врач сказал: «Все напрасно». Лицо солдата накрыли и понесли к подошедшей санитарке. Потом я нигде не нашел его, не знаю ни его имени и фамилии, ни его судьбы. Прошло около года с тех пор, а я все верю, что он жив, верю, ищу и мучаюсь. Вот и держу крепко в памяти сам факт да окровавленную гимнастерку, окровавленную кровью товарища по войне.
Тропа петляла в вековом сосняке. Мы шли молча, а берег наползал на нас всеми своими особенными речными нарядами. Андрей тянул меня к песчаной косе, где солдаты облюбовали сухую куртинку.
— Идите за мной, — повторил Андрей, — тут щелей не копали, а фрицы, убегая, могли зарыть какую-нибудь штуковину. Потом будут говорить, что генерала и солдата Андрея разорвала «шальная» мина, но нам с вами от этого не будет легче.
Подошли к группе солдат. Они мирно беседовали о делах солдатских, о том, что там, на левом берегу. Андрей был в это время где-то далеко-далеко, может быть там, перед фортом Брестской крепости, а скорее всего, у своей станицы на берегу реки Миас. Я старался отвлечь его от тревожных мыслей. Солдаты, к которым мы подошли, были молодые ребята, жизнерадостные. Я вспомнил, как в начале своей военной службы, у форта Кахаберия, в районе Батуми, на турецкой границе пели песни в свободное от несения наряда по охране форта. В те годы меня считали авторитетным запевалой. Я предложил солдатам спеть русскую песню о Ермаке на немецкой реке Эльбе, у самого начала мирной жизни:
— Ревела буря, дождь шумел…
Среди ребят было много сибиряков и волжан. Они знали эту песню и пели вдохновенно. Я любил эту емкую богатырскую песню. Кто-то неожиданно изменил конец.
— …Германия покорена, ведь мы не праздно в мире жили.
Всем это было по душе, и повторение пропели с особым подъемом.
Скованности как не бывало. Свободно и шумно вели себя солдаты. Им так понравился запевала, что я стал среди солдат «своим в доску». Они шумели, а я мысленно перенесся в Тобольск, на крутой берег Иртыша, и стоял у обелиска в честь Ермака, посеревшего от времени.
Я бывал в тех местах, и картины виденного помогали мне находить великую связь нынешних событий с нашей далекой российской историей. Рассказал солдатам о легендах про «ермаковцев», которые по сию пору любовно передают на Иртыше.
Стоял и старался представить себе покорителя Кучума, людей того времени, их челны, их буйные набеги, славу, которую они принесли России. Еще совсем недавно Европа лежала под сапогом прусского фельдфебеля, билась, сопротивлялась, а высвободиться не хватало сил. И пришел богатырь — потомок Ермака, сын своего советского народа, и порешил врага в его логове. Нынешние богатыри перекликаются с героями далекого прошлого, перекликаются между собой разные эпохи, разные поколения, будь то ермаковцы, кутузовцы, ратники Дмитрия Донского или Александра Невского, суворовцы, — все они рождали подвиг перед лицом страшной беды, нависшей над нашей родиной. В этом ряду, как равные, стоят солдаты и офицеры вашей 23-й стрелковой дивизии, солдаты-винокуровцы. Например, мне очень хотелось, чтобы звуки этой чудесной песни, ее неповторимая мелодия были услышаны там, за Эльбой, в том густом сосновом молодняке, где остановились наши союзники-американцы. Пусть знают, что эту старинную русскую песню поют их союзники по совместной борьбе с фашистскими извергами, прославляя свою социалистическую родину. Пусть они знают, что мы тоже чертовски устали, но свою усталость снимаем песней. Мы тоже нуждаемся в дремоте, в отдыхе, но песня… песня сильнее всего.
Я всматривался в лица солдат и подумал: а ведь еще не написана та песня, которая отвела бы солдата от сидящего в его сердце горя. Война, как заноза, впилась в сердце и мучительно колет, жжет, кровоточит, как незаживающая рана. А тут первое утро без канонады, без свистящих пуль. Мысли разлетались по длинному пути войны, по бесчисленным отметинам, к которым и в радости и в горе были прикованы мысли солдата. В этой непривычной тишине припоминались все весны войны, все утра наиболее ярких сражений, все могилы, которые оставляли на тех памятных местах.
— Вы заметили, — обратился ко мне Андрей, — вон те винтовки, воткнутые стволами в песок, а на приклады пристроили стальные немецкие каски?
— Да, заметил. А вы уверены, что это соорудили сами немцы? Может быть, это подшутили наши товарищи?
— Нет! Что вы? Это немцы. Этим они дали нам понять, что мы, мол, хоть и перебежали на другой берег, а на посту стоят наши винтовки, знайте, мы еще вернемся.
— Поздно подумали и неумно намекнули. Война проиграна, от такого удара по самой башке не поднимешься, — заметил кто-то.
Я ждал, что скажут другие товарищи. В конце Первой мировой войны один лубочный художник так именно изобразил апофеоз войны, иначе говоря, завершение Первой мировой войны. Что бы ни имели в виду немецкие солдаты, а мы будем думать, что это наипримечательное выражение того, что частенько выкрикивали гитлеровские солдаты, сдаваясь в плен, — «Гитлер капут», а мы под эти символом понимаем торжество нашего дела, нашу победу, победу разума над безрассудством. Ведь додумался же безрассудный в своих грязных поступках гитлеровец закончить свой путь таким ярким изображением.
— Начали войну, а не подумали о том, кто ее будет кончать, — кто-то вслух высказал свои раздумья.
Был подходящий случай продолжить мысль солдата.
— Это очень правильно сказано, — говорю я. — Когда-то А. В. Суворов, размышляя над вопросами войны, заметил: «Всякий, кто намеревается начать войну, должен прежде подумать, как он ее начнет, найдет ли он поддержку в своем народе, и, конечно, подумать, как он ее кончит и кончит ли ее именно он, а не его противник». Вот это-то и забыли сделать правители фашистской Германии.
После Гражданской войны Ленин, характеризуя сущность провалов в политике империалистических государств, указывает на такое обстоятельство, что класс, идущий к своей гибели, не способен ни предвидеть, ни разумно планировать. Он пребывает в состоянии постоянного страха, а страх, как известно, плохой советчик и союзник. Вот они и шарахаются из стороны в сторону. Но от этого нам-то не легче. Авантюрист, как «карманный воришка», не знает, где и когда его схватят за руку.
В военную авантюру втягиваются большие массы низменных людей. Они грабят, убивают, насилуют, не думая о последствиях, и, когда приходит «капут», они легко бросают свои штаны и бегут туда, где не надо будет нести ответственности. Теперь наша бдительность должна быть во сто крат сильнее, острее. Враг перекрашивается на ходу, принимает такую форму, чтобы не навлечь на себя подозрение. Униформа его лежит там, на косе, а на той стороне он легко может стать трубочистом и разыгрывать роль заправского обожателя русского солдата, которого он «долго ждал» и теперь готов принять в свои объятия, как родного брата. Он рассчитывает, что русский Иван обязательно поверит ему и примет, как долгожданного друга.
А ведь совсем близко, где-то рядом, выходят из подполья наши истинные друзья, немецкие коммунисты, узники гитлеровских лагерей. Они-то будут брать таких «артистов» за шиворот и показывать, как врагов немецкого народа, как вешателей. Мы и сами-то не должны терять бдительности, а все другое придет в норму само собой. Оборотни получат по заслугам.
Под тяжестью гитлеровского гнета росла и ненависть к фашистам в немецком народе. Он обрушил свою долю гнева на их головы. Они получили за все по полному счету.
Меня перебил один автоматчик. Я повернулся к нему. На меня смотрели озорные, смелые серые глаза, вьющиеся кудри лезли из-под пилотки заразительно лихо.
— Теперь, — сказал он, — мы уперлись в Эльбу, и никуда. Стоп. Командир не пускает даже разведать, что в том сосновом молодняке. Глядим мы на все вокруг и думаем — хорошо же жили немцы, лучше нас. И, поди ж, начали войну. Тем немцам, которых мы видим теперь, война и не снилась. Выходит, что начали войну не они, а те, кто был очень богат. Когда мы наступали на Ной-Рюпин, в лесу наткнулись на одну дачу. Хозяин, видно, впопыхах, бросил все. И чего там только не было.
Я говорю разведчику, что это дача Геббельса. Их-то как раз и тянуло на войну извечное стремление германского милитаризма к мировому господству.
— Но грабили-то простые немцы?
— Они.
— Но в крови же немцев не живет этот демон войны и вероломства. Посмотришь на рядового немца, старик он, женщина или ребятишки, все одно, никак не поверишь, что одень вот такого в солдатскую форму, и он начнет убивать. Не может того быть?
— Как видно, может — и жечь и убивать, если его определенным образом настроить, припугнуть опасностью коммунизма, гибелью немецкого народа. Делали это не год, не два, а сотни лет, и каждый раз по-своему. Подумает, подумает немец и скажет, пусть лучше я убью, чем меня убьют. Вот ведь какая философия-то.
— За всю войну мы так много перенесли мучений, так много видели мученических судеб наших соседей — поляков, чехов, а вот понять, почему так просто обычный, рядовой немец связал свою судьбу с фашистскими головорезами и слепо исполнял их варварские приказы, никак не пойму.
— Нельзя утвердительно говорить, что немец связал свою судьбу с фашистскими головорезами. Фашисты силой, хитростью захватили власть в стране и стали в ней угнетателями. Припомните кое-что из недавнего предвоенного прошлого. С 1933 года гитлеровцы вдалбливали в головы немцев идею непобедимой великой Германии, идею мирового господства, расового превосходства немцев над всеми, особенно над славянскими, народами. И вдалбливалось это изо дня в день, а всех, кто против, — просто вешали. Все политические партии были запрещены, и их члены перебиты или посажены в концлагеря. Всякий, кто не признает этой идеи великой Германии, сжигался в печах, как и наши военнопленные. А война-то была начата не с этого. Война была начата с возврата немецких земель, отторгнутых у Германии в Первую мировую войну. На такую войну легко было погнать немецкий народ против французов, чехов, поляков.
— Потом военная пружина стала так сильно раскручиваться, с такой силой, а победы принесли такой опьяняющий успех, что немцев незаметно потянули на захватническую империалистическую войну и против других стран. Это опьянение длилось долго, пока под Москвой, Сталинградом и Курском не очухались. Да было поздно уже.
В конце декабря 1941 года мне довелось допрашивать одного немецкого солдата, попавшего к нам в плен под Бологое. Он был рядовой солдат. Но вел себя так нагло, будто он не в плену, а на переговорах парламентеров. Его убедили, и он об этом говорил, что «война подошла к концу, и мы, немцы, скоро будем владеть вашими землями». Наотрез отказался отвечать на вопросы и был уверен, что его расстреляют и он не увидит победы. И когда ему сказали, что убивать его никто не собирается, что он еще увидит конец войны, разгром гитлеровской армии, он обмяк немного, опустил голову и, как бы говоря сам с собой, выдавил тихо: «Нет, этого не будет, так сказал нам фюрер».
А как вели себя военнопленные после разгрома под Москвой, Сталинградом, Курском, в Белоруссии? Сдавались и всю дорогу истошно кричали: «Гитлер капут». Потом это стали понимать как пароль при сдаче в плен. Былого лоска как и не было. Он смыт поражениями. Остались жалкие признаки былой славы. Но, однажды начав, теперь они с еще большим остервенением стали уничтожать наших людей, сжигать все живое и неживое на нашей земле, превращая ее в безжизненную пустыню. Это было выгодно империалистам всех национальностей. Даже наши союзники по антигитлеровской коалиции, вроде Черчилля, внутренне благословляли гитлеровцев на эти страшные дела.
Конечно, следует поискать корень вопроса: как германский фашизм увлек за собой, на чудовищную, грабительскую войну, многие миллионы немцев, как именно эти миллионы настолько озверели, что стали убивать детей, женщин, стариков, уничтожали все, что попадалось им на пути? А если не попадалось, если люди прятались от них, то эти изверги искали жертву и садистски терзали ее.
Все дело в том, что фашизм — это открытая диктатура империализма, рассчитанная на уничтожение всего, что угрожает его господству в мире, и, разумеется, прежде всего, Советского Союза, как своего смертельного врага. Так думают не только германские фашисты, так думают империалисты всех империалистических держав, и не бросаются в войну против нас только потому, что выгодно теперь ослабить германский империализм, но не ради усиления нас. Животный страх перед коммунизмом, идущим на смену капитализму, выводит его из равновесия. Империализм перед этой смертельной опасностью теряет голову и рассудок.
Германский империализм особенно чувствителен к этой своей смертельной опасности. В прошлые века, особенно со второй половины XVIII века, он бессилен был повернуть руль своей политики — на захват заморских территорий. Во-первых, они к тому времени были в основном уже поделены, а, во-вторых, потому, что те войны требовали иных военных средств, которыми молодой немецкий империализм пока не располагал, в частности, морской флот. Кроме того, Германия, имеется в виду Пруссия, неудачно вела войны за расширение своего жизненного пространства в Европе. Пруссия с трудом объединяла курфюрстов в единую Германию, но так и не объединила до конца. В борьбе за жизненное пространство уже набравший силу германский империализм к концу XIX века, отбросив все советы Бисмарка и Бюлова, направил свои стопы на поиск счастья в осуществлении своей извечной идеи расширения жизненного пространства на востоке Германии, намериваясь подобрать под себя славянские страны, Россию, Польшу. Оттуда пахло хлебом, углем, нефтью, там лежали тучные земли, там была несметная кладовая металлического разноцветья, словом, край неизведанных богатств. Он манил к себе империалистов. В прошлую историю на западе любители поживиться за чужой счет часто теряли голову, и каждый раз были нещадно биты. Но страсть к наживе продолжала толкать их на нас.
В Германии были трезвые умы. Они еще во второй половине XIX века и в начале нашего века предостерегали — «не затрагивать жизненных интересов России». Внутри германские распри и опасные соседи на западе Германии повелительно требовали сохранения прочного союза с Россией. Поздние империалисты и их наследники-фашисты — по-своему прочитали уроки истории. Как и их недавние предшественники, они решили, что осложнения с западными соседями можно решить усилением своей индустриальной мощи. А вот извечная тяга к завоеванию жизненного пространства могла быть разрешена только за счет славянских стран. И, как это ни странно, с точки зрения исторического опыта эта идея была принята на вооружение германским империализмом. И осуществить ее предстояло именно германскому фашизму.
Исторический опыт первой половины нашего века показал, что, готовясь к новой войне, надо иметь массовую многомиллионную армию и мощную индустриальную базу, способную питать эту прожорливую махину на протяжении всей войны оружием, снаряжением, боеприпасами. Ни одна из этих двух задач не могла быть решена силами самой Германии. Нужно было время и убедительная идея, чтобы оболванить миллионы немцев и вовлечь их в войну. Нужно было время, чтобы накопить материальные средства для ведения такой большой войны.
На западе у немцев были нерешенные версальские территориальные проблемы. Война за эти территории могла бы быть понята немцами, как естественное стремление осуществления своего патриотического долга. Если под эту идею подложить основу фашистского национализма, расовую теорию «высшей расы», то возможно и увлечь немцев на «освободительную» войну за отторжение «своих» немецких земель. Сначала оттяпать Судетские земли от Чехословакии, потом прибрать к рукам одноязычную Австрию, потом расправиться с Саарской областью и вообще с «оскорбительным» Версальским договором. А потом… Потом покончить со странами Западной Европы. Подмять их под себя. Все так и произошло. На оболванивание немецкого населения оказалось достаточно всего лишь пяти лет. И распаленный легкими победами в Европе, победами почти бескровными, победами, которые положили к ногам Германии почти всю Европу с населением около 400 млн человек и огромным экономическим потенциалом. Что касается экономического потенциала, то гитлеровцы рассчитали правильно. Абсолютное большинство предпринимателей стали покорно исполнять заказы фашистов, забыв, что они французы, что их страна оккупирована. А вот с народом Европы фашисты осеклись, хотя осознали это не сразу.
На волне побед, легких побед, фашистские правители Германии почти с ходу увлекли миллионные массы одурманенных звериной расистской теорией «арийского превосходства», легкой победой на Западе Европы, на войну против Советского Союза. Вот тут-то и следует искать корень вопроса, разгадку того, почему и как миллионы немцев потеряли элементарную порядочность и последовали за Гитлером на истребительную войну против СССР. Уничтожение советского народа и славян вообще было поставлено фашистами в качестве цели перед гитлеровским солдатом и офицером.
Для сравнения я хочу напомнить вам один случай из нашей с вами боевой жизни. Вы, наверное, помните, что тогда был захвачен нами лагерь военнопленных, где содержались только американские и английские офицеры. Мне пришлось по заданию Военного совета армии заниматься ими. Я спрашиваю английского полковника и американского капитана: как жилось в плену?
Полковник английской армии:
— Жилось неплохо. Нас хорошо кормили. Дополнительно мы регулярно получали посылки Красного Креста.
— Посылали вас на работы?
Полковник:
— Нет. Нас на работы не посылали.
— А вас, капитан?
Капитан американской армии:
— Меня тоже, как и всех. Ну, делали кое-что по лагерю для себя, и только. Через Красный Крест мы получали посылки из дома.
— Были ли среди вас советские офицеры?
Полковник:
— Нет, русских никого не было. Они были в другом лагере и использовались на тяжелых работах.
— Вы не знаете, почему так разнятся отношения фашистов к вам и русским пленным?
— Не знаем!
— Были ли случаи, когда кого-либо из вашего лагеря расстреливали или кто-либо бежал?
Полковник:
— Нет, таких случаев не было. Обращение с нами было корректное.
Не правда ли, поучительный пример? Он показывает, до какого тонкого совершенства была доведена система уничтожения советских людей. Даже отношение к военнопленным разных стран было определенным образом отрегулировано.
Геринг, обращаясь к фашистским солдатам, убеждал их не руководствоваться в войне совестью и образованием, что все это химера, калечащая человека. Геринг призывал убивать каждого, кто попадается под руку. «Солдат не несет за это ответственности, — за это отвечаю я, и потому убивайте». Немецкому солдату приказывалось убивать всякого русского, как только он приблизится на расстояние 600 метров.
Сами принципы, которые преподавались солдату офицерами, вытекали из империалистического характера войны. Потом все это обернулось против гитлеровской армии, против фашизма. Эти моральные каноны фашизма разложили армию Гитлера, сделали ее небоеспособной, а фашистов сделали самыми ненавистными среди всех народов. Гитлеровские вожди твердили своим солдатам, что у него нет сердца, нет нервов, и что на войне они ему не нужны. Более того, гитлеровское командование требовало от солдата уничтожить в себе жалость и сострадание и убивать всякого русского, советского, не останавливаясь, если перед тобой старик или женщина, девочка или мальчик, — убивай всех, этим ты спасешь себя от гибели, обеспечишь будущее твоей семьи и прославишься навеки. Вы помните это требование Верховного командования, найденное на трупе немецкого лейтенанта Пигеля из Франкфурта-на-Майне.
Может быть мы столкнулись с такой картиной впервые только в эту войну? Нет, нет! Эта картина стара, как стар империалистический мир, с тех пор, как он стал вести свои разбойничьи набеги на другие народы, захватывая чужие земли. Это еще в прошлом веке употребляли английские, американские, германские и французские империалисты. Империалистические войны, которые вели американцы, почти полностью уничтожили всех индейцев. Англия в войне против буров в 1899–1902 годах поработила почти всю Южную Африку. Мирное население уничтожалось так же хладнокровно, как бы убивали антилоп. То же делали англичане и французы в Китае в 1856–1860 годах. Американцы в войне с испанцами за Филиппины в начале нашего века проявили такую жестокость и вероломство, на которые не отваживались даже нынешние империалисты. Выдавая себя за освободителей филиппинского народа, они заманивали вождей племен и бесстыдно уничтожали их. Так что разбой и массовое уничтожение населения для фашистов дело не новое. Они имели достойных учителей из англичан, американцев, французов. Но в отличие от всех предшествующих захватнических войн, война, развязанная фашистами, обернулась для них распадом самой фашистской армии, ее моральным разложением. И не только к распаду фашистской армии, но и к всеобщей изоляции фашизма в мире, к его одиночеству, в тот крайний момент, когда режим сильно нуждался в надежной поддержке. От фашистов отшатнулись его самые верные и самые, казалось бы, надежные партнеры. Впрочем, у фашизма, как и у разбойников с большой дороги, не могло быть долговременных сторонников. От фашизма отвернулся сам немецкий народ. В этом суть вопроса.
То же разведчик снова вмешался в разговор.
— Вот вояки Второго фронта, те не утруждали себя в войне. Семь лет воюют, а по-настоящему-то три года сдавали одно государство за другим все тем же гитлеровцам, потом их немцы колошматили года два, и уж потом, в 1944 году, наконец-то втянулись в войну и вели ее в развалку. Словом, шуму было много, а дела было мало. Этот Второй фронт запомнился каждому из нас самым примечательным — тушенкой да консервированной колбасой. Вот это я понимаю, война. А к победному пирогу, должно быть, придут, как бравые вояки. Вот и теперь — спят себе в сосновом молодняке и показаться союзникам не желают.
Когда началась Вторая мировая война, а она началась, как вы помните, против западных держав Европы, французы и англичане, по правде говоря, были не меньше нас заинтересованы в объединении сил всей Европы против Гитлера, и тогда война бы имела иной исход. Но западные страны упорно не хотели создавать такого единого антигитлеровского фронта, хотя трудовой народ был за такой фронт. Гитлеровцы не посмели бы начать войну, когда против них поднялась вся Европа. А что произошло? Западные империалисты были заинтересованы в начале войны. Им грезилось, что русские и немцы перегрызут себе горло, а они, наши нынешние союзники, возьмут нас и немцев голыми руками и продиктуют нам и немцам свои условия мира. Но этого не случилось, как видите. Хотя Гитлер и подмял под себя всю Европу и мобилизовал всю индустриальную мощь ее для дальнейшего ведения войны, но уже против нас.
— Теперь припомните, как англичане и американцы «спешили» со Вторым фронтом. Мне думается, что западные державы более всего думали, как покончить с коммунистическим Советским Союзом, а не с гитлеровской Германией. Теперь мы должны пристально наблюдать за поведением наших союзников и не терять головы в своих волеизлияниях. Как говорят, друзья друзьями, а денежки врозь. Я так думаю, что и там, в Англии, есть две Англии — Англия империалистов и трудовая Англия. Между ними идет непрестанная борьба, и мы подобающе должны вести себя с ними.
Они наши союзники, но они не перестают быть империалистами. Если проследить поведение наших союзников сразу после Октябрьской революции, то без труда заметим, что они наши извечные враги. А то, что они в этой войне стали нашими союзниками, то это победа нашей коммунистической партии, которая сумела изолировать гитлеровскую Германию и перетащить этих «союзников» на нашу сторону, и фашистов сделать одинокими. Теперь наши союзники, американские ребята, сидят на левом берегу Эльбы.
— А если они взяли бы Берлин, хуже было для нас? — неожиданно спросил Андрей, который все время молчал.
— Конечно. Они и так зашли далеко за разграничительную линию, обозначенную на Ялтинской конференции.

Наши верные друзья

Вот и подошел тот момент, когда все главные признаки войны исчезают бесследно. Остались только руины, которые покрывают нашу землю, землю немцев и Европы. Но гарево войны отравляет воздух и живет еще в каждом из нас. Завтрашний день навевает нам и радостные и тревожные думы. Думая о том, скоро ли домой, душу грызет мысль: а что будет дальше? Будет ли потушен этот страшный пожар до последней кочерыжки, и не возникнет ли больше даже самой маленькой искры нового военного пожара?
Я помолчал немного, посмотрел на лица моих собеседников. Старшина, сидевший справа от меня, силился вытолкнуть застрявшее в горле слово. Он явно стеснялся, а тут не вытерпел и выдавил:
— Что будет с Германией? Как поведут себя немцы? Не могут же они вечно быть побежденными, ведь это просто невыносимо для человека, всю жизнь быть под пятой у кого-то? А как будут вести себя союзники? Порешат ли они сразу или подождут, пока Германия не подготовится снова и не начнет новой войны вот отсюда, где мы с вами сидим, с земли, которую полили уже нашей кровью, что будет с вот этим куском земли, где мы сидим, где остановились тысячи наших ребят?
Вдали от меня сидел маленький солдат, он помялся, с трудом произнес:
— Хочется, чтобы после всего, что было, стало ясно. Чего молчать? Нам нужна ясность. И после этого можно спокойно ехать домой.
Слова воинов проникнуты были уверенностью в том, что на земле, политой кровью советского солдата, еще никогда не вырастал чертополох. «Это священная земля, хоть и немецкая, но священная, и это следовало бы знать и немцам». Так говорил Герой Советского Союза полковник Винокуров. Уроки этой войны не пройдут незамеченными. Из прошлых войн германские властители не извлекали уроков. Их били, а они снова готовились к войне. Дело в том, что их били, но не добивали, а теперь иное дело. В 1761 году, в семилетнюю войну, русский генерал Тотлебен вежливо принял ключи от Берлина, а через трое суток, покидая город, вежливо раскланялся перед берлинским бургомистром. А теперь-то все случилось по-иному? И народ немецкий поступит по-иному, а мы его поддержим. И, глядишь, Германия станет совсем иным государством.
— Советским? — кто-то буркнул.
— Нет! Не советским, а таким, которое выберут себе сами немцы. Вы думаете, у них не хватит смекалки на это? Далеко не так. Маркс-то вырос на немецкой земле. Так ведь? И чем будут немцы ближе к нам, чем человечнее будут наши взаимные отношения, тем надежнее пойдет дело приобщения немецкого народа к политическому творчеству в своей стране. А что они придумают, это покажет время. Я так думаю.
В самом начале войны, в ноябре 1941 года, я работал в Главном политическом управлении Советской армии и по делам службы выполнял в Куйбышеве одно ответственное задание. Из Москвы раздался телефонный звонок по ВЧ. К этому телефону, кроме меня, никто не подходил. Такой был порядок. Звонил Л. З. Мехлис:
— Займитесь выполнением следующего, очень важного, повторяю, очень важного, поручения. Срочно найдите Вильгельма пика и Д. З. Мануильского и передайте им, чтобы срочно, как можно срочно, приступили готовить листовки к солдатам гитлеровской армии. В этих листовках следует растолковать солдатам врага, что у них нет иного пути к спасению своей жизни и жизни немецкого народа, как переход на сторону красной армии. Одержимого Гитлера надо покинуть, оставить в одиночестве, и война будет закончена к общим интересам и немецкого и советского народов.
Мехлис был во всех отношениях оригинальным начальником. Он был до предела резок, когда дело шло о выполнении решений ЦК. Когда дело касалось личных указаний Сталина, он был особенно пунктуален. Когда Сталин звонил ему по телефону, он вскакивал со стула и не садился до тех пор, пока разговор не будет окончен. А перед тем всех, кто был в его кабинете, взмахом руки выдворял за дверь. Мне пришлось переносить и его гнев, и его неожиданную учтивость в судьбе человека, и его поведение со спорщиком. В одном споре, где он неожиданно был неправ и стал жертвой доверчивости к избранным людям, он вытурил из кабинета всех и, положив мне руку на плечо, полчаса ходил со мной по своему большому кабинету, по-товарищески разговаривая о делах, в которых я считал себя специалистом. Но это не мешало ему вскоре разносить меня же по другому вопросу.
В одном бою, на Волховском фронте, задумка командования не осуществилась. Мехлис приказал мне идти со взводом разведчиков в бой. Это было в период проведения смердынской операции в январе 1943 года. Вместе со мной, но чуть раньше, таким же образом был направлен начальник оперативного отдела 54-й армии полковник Смирнов. Мы встретились с ним на переднем крае и, когда бой захлебнулся, укрылись в воронке от большой авиабомбы противника. Бой есть бой, и мы обязаны были делать все, чтобы двигаться вперед, и не помышлять о возвращении на командный пункт армии. Но продвинуться было невозможно. Сидим сутки. Все средства связи, которыми мы располагали — рация и линейная связь, вышли из строя. Осколками снаряда был убит радист, а другим осколком была разбита рация. Линейная связь рвалась под снарядами. На восстановлении ее мы потеряли двух связистов. Сидим, раздумываем над тем, что имеем. А имели мы настолько мало, что о продвижении вперед не могло быть и речи. Решили отойти. А в это время на КП засуетился Мехлис. Взял танк и пустился искать пропавшего начальника Политотдела армии. Вскоре встретились. И Мехлис, этот суровый человек, порой деспотичный, обнял меня и, не замечая, что я едва стою на ногах, ходил со мной около землянок КП, обсуждая итог операции. И, что поразило меня, он внимательно выслушивал мои наблюдения о поведении людей на переднем крае.
Так вот, получив это задание, я поехал искать Пика. Быстро нашел и попросил его как можно скорее принять меня. Настроение Мехлиса передалось и мне. Я вел себя нетерпеливо, как и он.
В комнате Вильгельма Пика были Пальмиро Тольятти, Георгий Димитров и Д. З. Мануильский. Я передал им разговор с Мехлисом. Пик что-то чертил в своем блокноте. Никто не задал мне ни одного вопроса. Всем было ясно, что от них требуется. Дмитрий Захарович Мануильский сидел за столом с большим блокнотом. Все смолкли, и я имел возможность поближе рассмотреть каждого из них. С Мануильским мы были знакомы еще по 1921 году, на Украине, я был в его отряде пулеметчиком. Когда листовки были готовы и переданы мне, он рассказал Пику и всем присутствующим подробности нашей украинской встречи. Я удивился, какой памятью обладал Мануильский.
В ту встречу я спросил Пика:
— Почему немецким правителям легко удается оболванивать простого немецкого человека и так прочно приковывать его к своей авантюристической колеснице?
Вильгельм Пик не сразу ответил. Он как бы ушел в себя, с ним рядом сидели его боевые товарищи по Коминтерну — Георгий Димитров, Пальмиро Тольятти, Мануильский, Пик понимал, насколько должно быть для всех важно все то, что он скажет. Потом повернулся ко мне, будто говорил: «Ведь я тебя насквозь вижу, ты хочешь сказать, почему Коммунистическая партия Германии не оказала мощного сопротивления этому фашистскому военному психозу и дала фашистам втянуть в эту войну немецкий народ, который теперь жжет советские города и села, убивает советских людей, так ведь?»
Мне показалось в его взгляде, что он читает мои мысли.
А дело все в том, что государственная машина фашистской власти сковала народ, обманула и погнала на войну. Но самое-то важное состоит в том, что немецкому народу никогда в его истории не везло на приличное правительство. Правительство в ущерб интересам народа решало судьбу Германии. А теперешнее фашистское правительство обманным путем увлекло народ на войну за освобождение немецких земель и с ходу начало захватническую войну. Народ не успел по-настоящему разобраться, что к чему, как уже воевал во Франции, одерживал блестящие победы и, упоенный ими, опьяненный всем тем, что произошло в Западной Европе, думал, что все так легко и дальше пойдет. А вот теперь фашисты накликали на немецкий народ гнев народов мира. После войны потребуется много времени и сил, чтобы этот гнев развеять, и это будет возможно только с поражением, с уничтожением фашистского режима в Германии.
Я взял переданные мне Пиком тексты листовок, распрощался и быстро ушел. Была ночь. Куйбышевская ноябрьская малоснежная и холодная ночь. Пока по Бодо передавали содержание листовок, я сидел в аппаратной, а мыслями был в той небольшой комнате, откуда только что вылетел пулей. Я все думал над тем, что навеяла мне эта только что закончившаяся встреча. Когда я заспешил, Пик жал мне руку и говорил:
— Подожди, вот разобьем фашистов, и тогда у немецкого народа будет порядочное правительство, обязательно будет.

Трудовая Германия есть!

У солдата необыкновенное чутье на искренность рассказчика. Я чувствовал, что слушают, затаив дыхание. Никаких откровений тут не было, но разговор повернулся такой стороной, так было необычно ново, и это новое было приковано к сокровенным думам солдата. Они ведь тоже знали о Пике, о немецких коммунистах, которые сражались в рядах Советской армии, как и мы. Все верили, что с приходом в Германию Советской армии в Германии начнется процесс такого глубокого социального обновления жизни, которого история этой страны еще не знала.
Мне надо было объяснить солдатам 23-й стрелковой дивизии тот вопрос, из-за которого я специально приехал в дивизию генерала Бастеева. Мне надо было выяснить, как складываются отношения солдат дивизии с немецким населением. В ходе боев я был довольно тесно связан с начальником политотдела дивизии полковником Фроловым, Сашей Фроловым, как мы всегда звали этого необыкновенно расторопного и храброго начподива, тоже комсомольского вожака в прошлом, как и полковник Винокуров.
Отношения солдат с населением складывались пока нормально. А как они пойдут дальше? Как они начнут развиваться под влиянием давившего горло солдата комка чувства неистребимого горя, каким была полна грудь Андрея? Как все это будет бередить души солдат? Как будет сказываться на наших солдатах отношение к ним немцев? Поймут ли они все те страдания, которые перенес наш народ в период освободительной войны, когда был освобожден и немецкий народ?
— Поднимите руке те, кто ведет войну с самого начала!
Из большой группы солдат, сидевших рядом, поднялись несколько рук.
— Мы начали войну с лозунгом: «Война до полного уничтожения немецких захватчиков!» Но наша Коммунистическая партия, Верховное командование предупреждали всех нас не смешивать гитлеровскую армию и немецкий народ. Вы помните, как говорил Сталин: «Гитлеры приходят и уходят, а немецкий народ, а государство германское остается». И говорили нам об этом затем, чтобы мы в ненависти к фашистской армии, ненависти, без которой победить врага нельзя, не перенесли эту ненависть и на мирное население Германии, когда столкнемся с ним в ходе войны. Фашистскую армию, государство фашистское мы уничтожим и вырвем все с корнем, но с народом немецким, с государством немецким мы должны будем искать разумного взаимопонимания. И как бы ни были велики личные страдания, которые мы принесли сюда, они не должны толкать кого-либо из нас на личное мщение. Немецкий народ понесет свою долю ответственности, но нам предстоит вместе с немецким народом выкорчевывать самые глубокие корни германского милитаризма, и мы должны искать с ним взаимопонимания. Без этого нам будет трудно убедить народ побежденной страны совместно приступать к очень сложному историческому делу — выкорчевке остатков фашизма. Непростая это задача. Узами фашизма опутан и сам немецкий народ, как назойливой паутиной. Решить эти задачи можно только с трудовым народом Германии.
Мы приступаем к самому сложному этапу войны, к самой необычной миссии, с точки зрения прошлой истории войн, — к сотрудничеству с побежденным народом. К устройству его послевоенной жизни, послевоенного мира, к созданию в Германии совершенно нового социально-политического строя. Всего этого нельзя сделать по приказу командира дивизии. Немцы на опыте войны усвоили, кто ее виновник. Мы это также хорошо усвоили. И мы, как победители, по-хозяйски должны помочь немцам сделать свою страну миролюбивой, чтобы с этой земли больше никогда не была начата война. Можем ли совладать с этой задачей одни? Нет! Не можем. Мы можем сделать это со своими союзниками? Надо подумать. Наверное, нет. Союзники ближе к немецким империалистам, чем к нам. Они пройдут с нами вместе какой-то отрезок пути, пока им выгодно, пока они смогут маневрировать, соблюдая свои интересы. Но рано или поздно они повернут против нас. Мы должны искать более прочных, надежных, долговечных союзников. Кто это может быть? Видимо, самый долговечный и самый надежный союзник — это тот, кто кровно заинтересован в уничтожении корней фашизма. Таким союзником может быть только сам немецкий народ. Он поднялся к своему историческому творчеству, и ему необходимо смести со своего пути все преграды. Поэтому-то он и будет самым надежным нашим союзником. И еще очень важно учесть одно обстоятельство. В строительстве своей новой жизни ему нужна помощь. Одному ему со своей задачей не справиться. У него будет на второй день так много врагов, что без помощи он будет смят теми же западноевропейскими империалистами.
Тогда, в Куйбышеве, В. Пик развивал очень стройную мысль о том, что всякому новому движению в Германии на первый случай будет нужна помощь доброго друга. И немецкий народ сторицею заплатит за эту поддержку и своей преданностью, и всем другим, чем он будет располагать. В Германии родился марксизм. Он вобрал в себя достижения передовой мысли революционной борьбы. Но он вобрал в себя всю горечь, весь опыт рабочего движения и народного горя самой Германии, все ужасы феодально-крепостнического гнета того времени.
Говоря о немецком народе, нам непременно следует не забывать, что и он довольно натерпелся от фашистской диктатуры. Сколько немецких патриотов отдали свои жизни в фашистских концлагерях за свободу своего народа!
И еще один момент мы должны иметь в виду, говоря о народной Германии. Немецкие империалисты и империалисты США, Англии, Франции могут быстро договориться и объединить свои силы против народной Германии. И в этот момент у молодого немецкого государства должна быть надежная защита, надежные союзники.
Как строго осуждали мы всех тех, кто нарушал требования Главного командования Советской армии, когда дело доходило до самоуправства против гражданского населения на территориях наших союзников и соседей. Это в полной мере относилось и к немецкому народу.
Летом 1944 года Илья Эренбург, наш советский писатель, упрощенно представил себе положение немецкого народа в конце войны. «Германии нет, — писал он, — есть колоссальная шайка, которая разбегается, когда речь заходит об ответственности… В Германии все бегут, все мечутся, все топчут друг друга, пытаясь пробраться к швейцарской границе». Тогда ЦК КПСС признал эту позицию Ильи Эренбурга ошибочной. Эренбург смешал всех немцев в одну кучу. Фашисты действительно бежали к швейцарской границе. А как вел себя немецкий рабочий или тот старик, с которым мы только что говорили? Зачем им-то надо было бежать? Простые немцы остались у своих домов. Они даже не побежали за Эльбу, хотя могли бы. Да с чем они туда побегут-то, спросить бы! Что их там ждет? А немецкие узники концлагерей? А все простые люди, которые ничем не связаны с фашистами? Наша Коммунистическая партия была права, строго осудив Илью Эренбурга.
Выражения на лицах солдат так и говорили, что им всем очень хотелось бы, чтобы Германия была народная. Главное, чтобы с буржуями покончили. Так думалось всем, кому довелось испытать, какова эта мировая война. Каждый задумывался над ее последствиями.

И пришла Победа!

В Политическом отделе армии ждали неотложные дела. Настала пора прощаться с воинами прославленной 23-й стрелковой дивизии. На прощание товарищи дали слово: «Так держать! За Эльбу ни шагу! Бдительности не снижать! Искать разумные контакты с населением. Собранность — друг солдата».
Апрель только что подходил к концу, а природа, как в нашей Западной Белоруссии, принимала весенний облик. Все окружающее стало каким-то первозданно нежным. Только внутренний голос, как зуммер, напоминал, что отзвуки берлинской канонады продолжаются. Но это солдатское, человеческое. А природа брала свое. По ирригационным каналам, протокам, маленьким ручейкам плескались утки. Плескались близко, самозабвенно, в своих любовных «перегонках» теряли чувство настороженности. Испуганные, они пикировали куда-то за кустарники. Их было так много, будто и войны-то не было, для них, конечно. Сердце охотника колотилось учащенно, а зуммер звал, — не отвлекайся! На дорогу выскочила стайка куропаток и гуськом, по середине дороги, бежала перед машиной. Иван дал газу — куропатки смылись. Поля были пусты. Нигде ни души. Будто все, кроме фазанов, уток и куропаток, вымерло.
На каждом километре по два-три объезда, один замысловатее другого. Ах, Иван!.. Какой же ты верный друг. Нам с ним повезло. Мы всю войну были неразлучны. Это коренастый, необыкновенной силы и выносливости, сибиряк. Я не помню, когда мы отдавали наш «вилис» в ремонт. Он делал все сам. Летом мы встретились в районе Цайца, на пустынной дороге, с одним немецким инженером. Остановились, я спрашиваю его: «Что-нибудь нужно?»
— Нет, — сказал инженер, — машина капут.
Иван соскочил, покрутился у машины инженера и завел. Можно ехать! Инженер развел руками и сказал:
— Мы этим не занимаемся, это делают мастерские.
На одной такой остановке Иван остановил машину и чертыхнулся, хотя он никогда не ругался, зло, по-солдатски.
— Что случилось?
— Да ничего не случилось. Но не посмотри, что-нибудь да случится, да поздно будет.
Я огляделся вокруг, всмотрелся в раскореженный берег и взорванный мостик через ручеек. Вроде бы ничего.
— Помните такой ручеек под Вильнюсом?
— Помню!
— Ну и вот, так же и тут могло бы быть.
А что случилось под Вильнюсом? В конце лета 1944 года нашу 61-ю армию срочно перебрасывали на Рижское направление. Редакция армейской газеты с типографией направилась в новый район дислокации машинами, чтобы раньше дивизии быть на месте, организовать встречу и обеспечить своевременную информацию об обстановке на фронте.
Наш путь лежал через Гродно, Вильнюс, Шяуляй и район сосредоточения армии. Дорога была неспокойная, лесистая. Перед Вильнюсом мы выскочили из леса по левому склону широкой лощины, пересеченной оврагами. Впереди шла машина начальника издательства, майора Петра Алексеевича Дубова, человека храброго и вместе с тем очень осторожного.
Неожиданно он остановил нашу колонну. Подал команду «Стоять!», а сам начал присматриваться к мосту через овраг. Не доехали мы до моста не более пяти метров. Дубов полазил, посмотрел и дал команду «отвести машины». Никто не понял, в чем дело, но дали задний ход. И, когда водители подошли поближе, Дубов показал всем минное поле. Кто поставил мины перед мостом? Когда? Из этих мест более полумесяца как противник был изгнан. Саперы проглядели? Возможно. Но на мосту были заметны свежие следы грузовой машины. Кто же это смастерил? Кто ответит на этот вопрос? Нет ответа. Мы объехали, остановились благодаря нашему спасителю.
В г. Кириц в вечерней темноте замелькали гражданские люди. Немцы? Вечером? Не может быть. Осторожно проверили. Действительно немцы. Вернулись кто откуда. И не просто бродят, а спешат по делам. Подумалось тогда: это первый признак возрождающейся жизни. Любое движение людей вызывает радость просто от встречи. Значит, не боятся. Значит, приобрели и веру и надежду.
Как только вылезли из машины, сразу окунулись в новости о делах войны. Еще немного, и бой в Берлине закончится уничтожением берлинского гарнизона, если, конечно, не капитулируют. Положение дел в остальных дивизиях всех корпусов одинаковое, что и в 23-й стрелковой дивизии. Политическое управление фронта молчит. Все заняты горячей точкой войны — Берлином.
Назад: Предисловие
Дальше: Война окончена. Тревога остается