Книга: Записки военного коменданта Берлина
Назад: Вспоминает Сергей Борисович Симаков (прот. Сергий), зять генерала Котикова
Дальше: Записки военного коменданта Берлина

Котиков Александр Георгиевич (Автобиография)

На берегу небольшой реки Рука в Белевском районе Тульской области стоит очень маленькая деревушка — село Бакино. Вот там я и родился 27 августа 1902 года в семье среднего достатка.
В этой же деревушке я учился в школе. Моя первая учительница Олимпиада Васильевна Ледовская привила мне любовь к чтению, к нашей родной природе, вселила желание к познанию неизвестного, к просвещению. Деревня привила мне любовь к природе — к воде, солнцу, к моей родной деревушке, к лесу, птицам и животным.
Наша деревня была небогатая. Большинству крестьян своего хлеба хватало едва до декабря. Из 29 дворов свой хлеб ели круглый год только мельник Маштаков, священник Пестов и церковной титор, зажиточный мужик Коврежников.
Многие мужчины и молодые парни нашей деревни отправлялись на заработки в Питер, Москву, в Донбасс. Подростки искали работу у помещиков, у зажиточных мужиков в окрестных деревнях.
Я также работал в соседней деревне у помещика Курабцева пастухом. Здесь я столкнулся лицом к лицу с чужими мне людьми, для которых я был как источник наживы, а они по отношению ко мне как эксплуататоры. Я был всецело зависим от этих хозяев. Здесь я на себе почувствовал разницу между бедными и богатыми: я понял разницу между теми, у которых все есть и они все могут, и теми, у кого ничего нет и они ничего не могут, кроме предложений своей рабочей силы.
Это была суровая школа для меня, но эта школа заложила во мне непреодолимое желание действовать. Что и как делать, я, разумеется, не мог даже предположить, но оставаться равнодушным я не мог. В моей детской голове рождались мечты, которые впоследствии все больше раскрывались, крепли, мужали, помогали мне становиться полезным человеком в нашем большом Российском государстве.
Так прошли мои первые 13 лет в деревне, к которой я больше никогда не возвращался.
В апреле 1917 года моя мать уговорила священника Пестова приписать мне один год в документах о рождении (родился я в 1903 году), и я с новыми метриками вместе с дедом Алексеем Казаковым, работавшим тогда плотником на фабрике Эмиля Цинделя, отправился в Москву. Дед Алексей устроил меня в медницкую мастерскую учеником к мастеру Самокатову.
Фабрика того времени была суровой школой для подростков. Работали они столько же, сколько и взрослые, а изобретение навыков квалифицированного рабочего прививалось без всякой системы. Все зависело от мастера. К хорошему мастеру попасть было очень трудно. Вскоре я попал к мастеру Меденикову — человеку необычайно сердечному, но редко приходившему на работу трезвым. Я замечал, что за весь долгий рабочий день он ничего не ел, и я делил с ним свой домашний «обед», завернутый в платочек, ведь он был моим учителем и мне было его жаль.
Мастера мало заботились о том, чтобы поскорее научить мальчишек мастерству, но так как задания надо было выполнять в срок (лудить самовары, гнуть змеевики из медных труб разного диаметра, выгибать причудливые уголки по шаблонам и т. д.), мастер вынужден был наскоро давать указания мальчику. И так, постепенно, от простого к сложному двигался я к познаниям своей рабочей профессии.
Осенью 1917 года я поступил в вечернюю рабочую школу при фабричном клубе. Часто встречался с молодежью разного возраста. На меня стала влиять улица, а улица в то время была глубоко революционной.
Рабочие медницкого цеха были очень тесно связаны со всеми другими цехами и особенно с отбельным, красильным, сушилкой. Это расширяло мои познания жизни рабочего класса фабрики. В этих цехах часто выступали агитаторы, и я с любопытством слушал их речи и невольно сравнивал с практической жизнью рабочих нашего цеха и фабрики.
Работа ученика-медника была очень грязная, и мы, ученики, очень завидовали инструментальщикам. Но делать было нечего, надо было овладевать своей профессией и стараться делать все как можно лучше, так как за неряшливость в работе приходилось получать подзатыльник. Я старался и в конце концов хорошо стал выполнять свою работу, мастер был доволен и в знак признательности похлопывал меня по плечу.
На нас, деревенских парней, как-то давили громады городских зданий, высоченные трубы фабрик, лихие извозчики, с гиком проносившиеся по улицам, множество людей. Только одна наша фабрика проглатывала своими воротами около 3000 рабочих. Каждый идет самостоятельно, вокруг порядок, дисциплина. Каждый из нас старался познать тот механизм, который так аккуратно направляет жизнь такого множества людей. Я как-то спросил об этом деда. Он, подумав, неторопливо ответил: «Каждый есть хочет, а за так кормить никто не станет. Завтра получка, ты присмотрись к людям — кто, как отходит от табельщика». Я невольно обратил внимание на одного плотника, который, получив деньги, ругался, что его обсчитали, кассир обозвал его бездельником, который больше стоит, чем работает, а потому мало заработал. Это я запомнил.
Подошла моя очередь, и я получил мою первую получку. А получил я пятирублевую золотую монету. Я был горд и удивлен, что мне выдали золотом. Но дед мой взял монету и сказал, что мне эти деньги доверять нельзя, а жить на них надо целый месяц, мне очень грустно было расставаться с ними, но дед знал, что делал. В первое же воскресение мы пошли с ним на Даниловский рынок и купили мне пальто, шапку и ботинки с калошами. Правда, этих денег было мало, и дед дал мне в долг и сказал, чтобы я их обязательно вернул, когда буду получать немного больше. Ждать ему пришлось долго, но он постоянно напоминал мне о долге и следил, чтобы я не истратил куда-нибудь лишние три копейки. Но я все же ухитрялся покупать недорогие книжонки и даже Конан Дойла, которым тогда зачитывались рабочие ребята.
Так постепенно я познавал жизнь рабочих на фабрике.
Однажды мой мастер опоздал и не справился вовремя с ремонтом щелочного свинцового трубопровода, и по его вине рабочие-отбельщики вынуждены были простаивать, они не могли работать и очень ругали моего мастера. А ученик-отбельщик подошел ко мне и довольно сильно стукнул меня в бок, этим он дал мне понять, что мы их подвели. Было совершенно ясно, что работа одного коллектива зависела от другого коллектива или отдельного рабочего. Этого нельзя было допускать, и поэтому мы часто оставалась работать после гудка, чтобы отремонтировать все трубопроводы, чтобы с утра следующего дня началась бесперебойная работа того или иного цеха. За сверхурочную работу мальчикам не платили, нам было очень обидно. Но все-таки некоторое время спустя нам тоже стали понемногу платить.
Как-то раз в ночное время мы попали в тяжелое положение в отбельном цехе. Надо было срочно запаять свинцовую трубу. Мы полезли в канаву — это такая траншея, в которой были собраны все трубы. Канава была немного меньше человеческого роста. Мы согнулись, пробираясь от люка в глубь канавы. Я как более юркий шел впереди с паяльной лампой, приготовленной для работы. И каково же было мое изумление, когда я увидел, как издалека на меня бежало много огоньков-глаз, в которых отсвечивалось пламя паяльной лампы. Я закричал, и мастер все понял, он выхватил из моих рук лампу и направил ее пламя на огоньки. То были крысы — много, много крыс. Сперва они остановились, потом бросились на нас. Мастер обжигал их пламенем, и они вынуждены были отступить. Мастер быстро вывел нас в люк, и сказал, что надо какое-то время переждать. Через час мы полезли снова в яму, но крыс уже там не было.
Будучи в деревне, я видел множество мышей во время уборки хлеба, но такое количество крыс в городе, да еще среди металла и кирпича, было удивительно. Потом я узнал, что именно в отбельном цеху было чем полакомиться крысам. А еще там было много мыла, и мы часто ходили в отбельный цех попариться в их чанах.
Летом 1917 года обстановка в Москве становилась все более острой. Праздничные молебны на дворе у красильного цеха сменились митингами. Кто только к нам ни приходил! Мальчишки были первыми: все же интересно, что там будет, кто кого ругать будет. Когда стали повзрослее, стали понимать кое-что, могли отличить выступление большевиков от других ораторов. К нам часто приходили большевики, а вот к нашим соседям на кожевенный завод повадились эсеры (Спиридонова) и меньшевики (Иерусалимский). Там были даже драки на митингах.
Где какая демонстрация — мы, мальчишки, также были впереди. Два случая я довольно хорошо помню. Было это во время октябрьского восстания. Один из подростков вашего цеха, некий Рябов, был старше нас года на два, и мы смотрели на него как на знающего человека. Он показал нам пистолет, который заряжался дробью, и сказал, что дворами может нас провести на Павелецкий вокзал. Мы, конечно, пошли за ним. А по дороге каждому хотелось потрогать его пистолет, подержать его в руках. Револьвер был слабенький, и в сутолоке кто-то нажал на спусковой крючок. Грохнул выстрел, и эта самая дробина, которой он был заряжен, угодила Рябову прямо в пузо. Все мы перепугались, но быстро опомнились и отнесли Рябова в больницу, и там ему оказали первую помощь. К счастью, пуля-дробина застряла в брюшине и большого вреда ему не причинила. На следующий день нас собрали и сказали, что серьезного дела нам поручать нельзя, мы можем провалить. Нам было поручено следить за фабрикой с улицы, когда она не работала.
Второй случай — это наше участие в манифестации в день похорон жертв Октябрьской революции у Кремлевской стены. Наша колонна шла с Замоскворецким районом через Москворецкий мост, по Волхонке, мимо Манежа к Иверским воротам. И вот колонна подошла к могилам. Это две огромные траншеи, куда аккуратно становили гробы, которые несли рабочие, они провожали своих товарищей в последний путь. Мы знали, что в боях были жертвы. Слухи об этом мгновенно облетели общежития рабочих и как-то способствовали тому, что мастеровые группировались вокруг общежитий, у клуба фабрики, что-то обсуждали, кто-то кого-то посылал с заданием, но убитых мы, мальчишки, не видели. Но здесь, у братской могилы, мы сразу повзрослели. Особенно сильно сердце сжималось, когда оркестр играл «Вы жертвою пали в борьбе роковой», и мы увидели эти жертвы, до нашего сознания дошло, что эти люди убиты и никогда уже не вернутся, — наше зло, наше кипение обращалось против тех, кто их убил. В те минуты мы готовы были выполнить любое задание без страха, в нас кипела ненависть к тем, кто повинен в гибели рабочих. Их хоронят десятки тысяч рабочих, значит, они погибли за их интересы, значит, они погибли и за нас. У нас появилось желание поскорее включиться в какое-то нужное, общее дело, чтобы по-настоящему помогать нашим старшим товарищам.
С этих пор я стал искать советчика, который помог бы мне стать на верный путь.
Случилось это значительно позже, во второй половине 1918 года, на фабрику стал приезжать работник Московского Комитета молодежи Петр Делюсин. Он был организатором первой молодежной организации на фабрике. И вот мы, 15–16-летние ребята, начали действовать организованно. На наших собраниях мы часто спорили, ведь опыта ни у кого не было.
На одном из собраний стоял вопрос об отношении к религии. Все стремились доказать свою принадлежность к революции, а религия — опиум для народа, значит, появилась необходимость снять кресты, которые носили на груди. Многие снимали тут же, при всех, а некоторые не решались сами это сделать, тогда им помогали их товарищи. Это, конечно, не значило, что все сразу стали атеистами, но тогда нам казалось, что этим актом мы приобщаемся к революции.
Наша организация была на хорошем счету в Замоскворецком районе, мы даже принимали участие в районных собраниях молодежи.
Осенью 1919 года меня вместе с другими комсомольцами Веденского района Тульской области отправили в Тулу на военные сборы всеобуча. Наступил очень трудный период: Деникин взял Орел и был в 90 километрах от Тулы. Коммунисты были направлены на фронт. В ближайшем тылу создавался вооруженный резерв из молодежи. Были поставлены под ружье семнадцатилетние ребята. Мы тогда от зари до зари обучались военному делу, готовились влиться в боевые порядки сражающейся армии.
Поздней осенью гроза миновала. Под напором Красной армии Деникин отступил. Наши подразделения расформировали и всех направили по уездным центрам. Я снова попал в Белев. Там мы составляли обученные кадры Частей особого назначения, созданные незадолго до этого при уездных комитетах партии. Я выполнял задания командиров Частей особого назначения (ЧОН) и учился в средней школе имени Чернышевского (реальное училище).
Той же осенью 1919 года с помощью Ивана Коврежникова, прибывшего в наше село из Петрограда, нам удалось создать комсомольскую организацию. Два раза в неделю я приходил в деревню и проводил с ребятами необходимые занятия, беседы, давал задания, выполнение которых потом проверял, и мы все вместе обсуждали многие вопросы. То была пора какой-то неодолимой дружбы, увлеченности.
Осенью 1920 года по документам мне исполнилось 18 лет. Я решил, что теперь я могу вступить в Коммунистическую партию. Как-то, набравшись смелости, я влетел в кабинет секретаря Уездного комитета партии и сразу вывалил, что мне уже 18 лет и я прошу принять меня в РКП(б). Он встал из-за стола, подошел ко мне, сжал меня в плечах и, посмотрев мне в глаза, сказал: «Ну что ж, так и будет». Я быстро собрал рекомендации, президиум Уездного комитета партии рассмотрел мое заявление и меня приняли прямо в члены партии, учитывая мою активную работу в уезде и особенно в комсомоле.
Так в ноябре 1920 года я стал членом РКП(б). Я был на седьмом небе от счастья, охватившего меня.
Вскоре я был направлен на учебу в Тульский Коммунистический университет имени Владимира Ильича Ленина. Для меня наступил новый, очень трудный, но очень интересный период моего развития. В ту пору нам приходилось не только учиться, но и самим добывать еду для университетских столовых, а ночью участвовали в облавах на спекулянтов, дезертиров, в арестах контрреволюционных элементов, которых тогда было немало.
Одолевать науки нам было нелегко, но мы старались изо всех сил. Вспоминается мне один такой эпизод.
Директор университета профессор Игнатьев назначил публичное чтение рефератов на избранные темы. Первыми должны были читать наши активисты университета, в том числе и я. Тема моего реферата — «Движение декабристов». Готовился я тщательно, составил письменный реферат и был готов, как мне казалось, залпом его прочитать. Но когда вышел к трибуне, почувствовал, как подкашиваются ноги, заплетается язык. С трудом я преодолел это состояние, справился с волнением, отложил тетрадку в сторону и стал излагать свои мысли без записи. Аудитория замерла, глаза моих товарищей подсказывали мне поддержку, и я почувствовал всеобщее одобрение. Я благополучно закончил свой реферат. Потом, когда сел на место, не знал, куда положить свои руки, куда поставить ноги. Тут товарищи зааплодировали, а профессор Игнатьев подошел ко мне и по-отечески погладил меня по спине.
Потом реферат мой разбирали, критиковали, но в конце концов одобрили. Я был счастлив.
Когда программа курса была закончена, меня в составе семи товарищей оставили при университете в составе лекторской группы. И началась для меня новая полоса учебы и работы. Занимаясь в лекторской группе, я работал заведующим отделом пропаганды Привокзального райкома РКП(б) в Туле. Теоретическая учеба шла параллельно с практической работой.
После X съезда РКП(б), проходившего в марте 1921 года, наша лекторская группа в Университете решила, что в данный момент наиболее важное дело — это борьба с бандитами в Средней Азии. Мы написали письмо в ЦК РКП(б) с просьбой отправить нас туда. Но нам ответили, что прежде всего нам надо учиться. Через некоторое время мы вновь написали в ЦК РКП(б). В конце мая нам ответили положительно. Но направили нас не в Среднюю Азию, а на Украину на усиление партийной организации.
Стране нужен был хлеб. На Украине был хлеб, но взять его было очень трудно. Губернский комиссар по продовольствию Андриянов дал нам в дорогу мешок сушеной воблы и ни кусочка хлеба.
В ту пору поезда ходили очень медленно, подолгу стояли на переездах. Мы с этим смирились, так как не в наших силах было что-нибудь изменить. Так мы заночевали в теплушке. Где-то под Курском в нашу теплушку заглянул «братишка» (так называли тогда матросов), такой разухабистый парень, говорун. Нам он понравился, и мы приняли его в свою компанию. На станции набрали воды и стали расправляться с воблой. «Братишка» подал мысль обменять немного воблы на хлеб.
Так и сделали: через некоторое время «братишка» принес нам желанный хлеб, которого мы давно уже не видели. Поужинав, улеглись спать. Проснулись на рассвете и обмерли… — ни «братишки», ни хлеба, ни воблы в вагоне не оказалось. Злые на самих себя и голодные, мы еще более суток ползли до столичного города Украины, Харькова.
Наконец мы в ЦК КП(б) Украины. Здесь я был определен в отряд особого назначения при ВУЧК при комиссии по очистке пограничных губерний под председательством Дмитрия Захаровича Мануильского. Выслушав наше дорожное приключение с «братишкой», Дмитрий Захарович посмеялся и сказал, что на Украине нам придется встречаться не только с «братишками», но и с «сестренками» вроде руководителя бандитской группы «Маруси». Затем он объяснил нам назначение нашего отряда и добавил: «Страна сидит на голодном пайке, а кулаки сидят на хлебе. Взять этот хлеб будет нелегко, но необходимо».
Путь наш следовал через Полтаву, Киев, Житомир, Винницу и далее.
В связи с обостренной обстановкой в Волынской губернии всю нашу группу оставили в Житомире для работы в Губернском комитете партии. Меня назначили ответственным секретарем Губернской комиссии помощи голодающим (ГУБКОМПОМГОЛ). Председателем комиссии был известный в то время на Украине государственный работник тов. Николаенко.
Так потянулись дни трудной, упорной работы на новом месте. Деревня урожай собирала, но в государственные закрома зерно шло с большими трудностями. Причин было много — это и плохие дороги, и отсутствие тягловой силы, сопротивление кулаков, поджоги, помехи разных банд. В лесах еще скрывались мелкие и крупные банды Тютюнника, Орлика, Маруси и других. Но хлеб надо было сберечь и передать как можно больше по назначению, поэтому вся партийная работа была подчинена только этому наиболее важному вопросу.
В декабре 1921 года в Москве созывалось Всероссийское совещание секретарей ГУБКОМПОМГОЛа. Волынский губком решил послать на совещание своего делегата и с ним послать шесть вагонов украинской пшеницы — подарок Владимиру Ильичу Ленину. Сопровождающим назначили меня. Ответственность была очень большая. Во-первых, это был подарок Ильичу. На Украине он был так же любим, как и в России. Враги шарахались от одного имени Ленина. А во-вторых, надо было провести через тысячу препятствий по железной дороге. Но не я один беспокоился о дорогом багаже. Уже в Киеве меня встретил начальник вокзала, поздравил с благополучным прибытием и сказал, что от Киева я поеду не один. К моим вагонам было прицеплено еще несколько вагонов от киевлян, тоже подарок Ленину.
В Киеве на вокзале скопилось много тифозных больных. Вокзал необходимо было очистить и продезинфицировать. Я стал помогать прибывшему санитарному отряду, так как до отъезда нашего эшелона было еще несколько часов.
Так с некоторыми происшествиями мы все же благополучно прибыли в Москву. Нас очень хорошо встретили. Правда, Ленина нам так и не удалось повидать, но Михаил Иванович Калинин в беседе с нами сказал, что при первой возможности скажет Владимиру Ильичу о нашем подарке.
Когда наше совещание, проходившее в Свердловском зале Кремля, закончилось и можно было собираться в обратный путь, проявилось мое близкое общение с тифозными больными — я заболел. Украинские товарищи спрятали меня в вагоне прямого сообщения и увезли в Харьков. А через два месяца я, ослабший и худой, пришел в Совнарком Украины. Товарищи посмотрели на меня и решили отправить домой, в Белев, чтобы я мог там окрепнуть. Так я вернулся к родным пенатам, к матери, в круг друзей детства, комсомольской юности.
В середине 1922 года я начал работать на комсомольской работе в Белеве. Сперва я заведовал политико-просветительским отделом Белевского уездного комитета комсомола, потом был секретарем комсомольской организации Белевского железнодорожного узла, а затем — секретарем Уездного комитета комсомола в Белеве.
Ранней осенью 1923 года я был переведен в Тулу и был избран секретарем Тульского уездного комитета комсомола и членом Бюро Губернского комитета комсомола.
Для юношества того времени была трудная пора. Молодежь была малограмотна, а промышленность требовала опытных работников. На работу устроиться было трудно, и подростков старались не принимать на работу, их надо было обучать. Вот и приходилось комитету комсомола заниматься образованием молодежи, устройством их на работу, надо было создавать профессионально-технические школы. Но ни средств, ни оборудования, даже помещения не было. И все-таки мы отыскивали возможности и помогали молодежи становиться на ноги.
Положение деревенской молодежи было еще тяжелее. Неустроенную молодежь привлекало в свои хозяйства зажиточное крестьянство и явно эксплуатировало малограмотных юношей и девушек. И здесь комитет комсомола приходил на помощь и становился на защиту деревенской молодежи от кулачества.
Так я работал до марта 1924 года.
В марте 1924 года я был призван в армию. Призванные коммунисты направлялись в дивизионные школы младшего командного состава. К осени того же года мы становились учителями молодого пополнения, начиная от ликвидации неграмотности и до военной подготовки рядового состава.
Служить мне пришлось на Кавказе. Так, уже осенью 1924 года я, будучи командиром, комсоргом полка, участвовал в боях по ликвидации меньшевистского восстания в Западной Грузии — Батуми — Озургети.
В нашем полку было много малограмотных бойцов. Мне, как наиболее грамотному в политическом отношении, было поручено проводить занятия по политической грамоте, разъяснять текущие вопросы политики нашей партии. Так я постепенно, обучая других, учился сам. Вскоре меня назначили политруком роты и ответственным организатором комсомола полка. Потом я был секретарем партийного бюро батальона, затем инструктором политотдела.
В 1930 году я поступил в Военно-политическую академию им. Ленина (ранее им. Толмачева). Окончив академию, поступил в распоряжение Политического управления Северо-Кавказского военного округа.
С декабря 1935 года работал в Москве в Главном политическом управлении РККА.
В начале войны участвовал в боях под Москвой и под Ленинградом.
В августе 1942 года был назначен начальником Политического отдела 54-й армии, а затем начальником политотдела 61-й армии. С войсками этой армии в составе 1-го Белорусского фронта принимал участие в боях севернее Берлина.
В августе 1945 года был назначен начальником Управления Советской военной администрации в провинции Саксония-Анхальт.
С апреля 1946 года по сентябрь 1950 года — комендант Берлина.
С сентября 1950 г. по август 1955 г. — на политической работе в аппарате Министерства обороны СССР.
В 1955 после тяжелой болезни вышел в отставку.
На партийном учете состоял на 2-м Часовом заводе — был избран заместителем секретаря парткома завода, вел пропагандистскую работу; читал лекции от общества «Знание», был член Президиума Правления общества «Знание» РСФСР, нештатный лектор ЦК КПСС, член Президиума Общества дружбы народов СССР и ГДР.
Почетный Гражданин города Берлина.
Почетный Гражданин города Белева.
Награжден орденами советскими, немецкими, польскими.
Назад: Вспоминает Сергей Борисович Симаков (прот. Сергий), зять генерала Котикова
Дальше: Записки военного коменданта Берлина